Чтение онлайн

Однако не столько отпечатались в памяти игры, сколько еда. Она мне там не нравилась. Это легло в основу моей боязни есть что-то в незнакомых непроверенных местах, есть то, чей состав мне неизвестен. Я запомнил большой серый стол с микроволновкой и стоящими рядом несколькими железными табуретками на кухне. На столе часто находилась большая кастрюля, наполненная полупрозрачным безвкусным компотом. Если его еще удавалось выпить, то съесть манную кашу не представлялось возможным, так как я, так же, как и мать, такую кашу ненавидел. Плохим был еще и рыбный суп – он представлял собой уху серого цвета, в которой плавали непонятные куски невкусной неизвестной мне рыбы. Мне как-то удавалось ускользнуть от такой еды – по всей видимости, кто-то ел мою порцию, а я тихонько уходил в спальню, чтобы снова лежать и бездельничать, делая вид, что сплю. Но однажды нам дали гречневую кашу и сосиску на обед. Я немного поел каши, а вот сосиску съесть не смог, ведь она была отвратительной на вкус. От того, что я ел ее, мне становилось очень плохо, меня тошнило. Я просил разрешения оставить недоеденную сосиску, но воспитатель мне отказала. Я пробовал через силу доесть ее, но в один момент мой организм сдался и избавился от сосиски, сделанной из чего угодно, но не из мяса – меня стошнило прямо на кашу. Воспитатель разозлилась, и приказала доедать. Разумеется, эту массу из остатков еды и некоторого количества рвоты, есть не стал бы даже взрослый здравомыслящий человек, но меня почему-то заставили доедать. Это делать я отказывался, и потому со слезами и криками меня прогнали спать, и эти мучения закончились.

Сказать толком, что мне дал детский сад, я не мог. Может, связано это с тем, что в моей голове остались лишь отдельные его моменты, а не весь период целиком. А может и потому, что ничего стоящего он мне не принес. Фотографий и видеозаписей оттуда осталось немного, но самая запоминающаяся по моему мнению оказалась та, на которой я еще совсем маленький в красной курточке улыбался на фоне елочки с желтыми одуванчиками в руках. Другой мальчиках умудрился их съесть, но это неважно. Вроде как фотограф приезжал, и делал снимки с нами на память. В любом случае, я перестал туда ходить спустя всего год, а это означало, что в скором времени я готовился стать школьником.

После всего этого, вторую воспитательницу я иногда встречал, когда ждал того момента, пока родители заберут меня из того места, где я учился. Я уже был старше, и мог иногда с ней поговорить о чем-то, поприветствовать и обменяться несколькими словами. Уже позднее, когда я учился чуть в ином месте, там, где, можно сказать, притопталась земля моего ожидания, я не появлялся, и с бывшей воспитательницей не пересекался. С тех пор я ее никогда не видел. Возвращаясь к прежним местам в течение многих последующих лет, я смотрел на все еще сохранившиеся детали детской площадки, понимая некоторую пользу того, что детский сад я прошел не в излишне благоустроенной огражденной забором территории, где баловали бы детей едой, игрушками и излишним вниманием, а в обычном уличном дворе.

После окончания своего пребывания в детском саду, меня начали готовить к учебе в школе. Для этого, родители меня записали на дошкольную подготовку в Общеобразовательный Лицей №1. Он находился не в нашем районе, и по их словам, я ходил на эту подготовку по вторникам и четвергам. По неизвестным мне причинам, я абсолютно ничего не помнил про свою подготовку там. Ни само здание, хотя оно выглядело как типичный трехэтажный панельный дом, ни своих преподавателей или ребят, которые разделяли со мной процесс подготовки, я совершенно не помнил. Все, что я с трудом вспоминал, так это самого себя, идущего в один из первых дней с Ларисой Набатовой в этот лицей с портфелем, на котором имелось изображение и крохотная игрушка кота Гарфилда. Опять же, ни внутренний интерьер, ни какие-либо уроки – ничего я не запомнил. Я мог предположить, что эта подготовка не дала чего-то такого, что было бы важно. Близился сентябрь две тысячи восьмого года, и я закончил школьную подготовку в этом лицее. Однако в сам лицей меня отказались принимать. Причиной назвали то, что я слишком часто смотрел на свою мать. Абсолютно глупый и необоснованный аргумент. Мне так сказали родственники, хотя со стороны закона такая причина не могла считаться основанием для того, чтобы не быть зачисленным. Чего там ожидали от семилетнего ребенка оставалось лишь гадать, ведь справедливо полагать, что я мог бояться или волноваться. В общем, не поняв смысл такого вердикта, мои родители не стали отправлять меня учиться этот лицей, и подыскали мне другую школу.

Начал я свое восхождение по образовательной лестнице в Муниципальном Бюджетном Общеобразовательном Учреждении "Средняя школа №84" в первом «А» классе. Школа представляла из себя трехэтажное кирпичное здание, выстроенное в форме буквы «П», с некрасивой серой железной крышей. Внутренний двор практически отсутствовал – имелась небольшая клумба и бетонная площадка. Школа находилась в одном километре от нашего дома, то есть до нее вполне удавалось бы дойти пешком, однако путь проходил через большую оживленную дорогу и другой микрорайон города, а так как я еще был совсем маленьким ребенком, то родители, опасаясь за меня, так-же, как и в случае с детским садом, доставляли меня на учебу и забирали после уроков на своем автомобиле.

Касательно внутреннего убранства этого образовательного заведения я мог сказать, что оно было почему-то темным. Коридоры с мраморно-гранитным полом особо не освещались фонарями или лампами, так как большинство из них находилось под солнечным светом из окон. Отличительной чертой коридора на втором этаже и, по всей видимости, главной частью всего здания, мог считаться большой герб Российской Федерации, который висел за стеклом. Кабинеты же, в отличие от коридоров, освещались ярче, что достигалось довольно старыми мерцающими ртутными лампами, издававшими трескающийся звук. Они даже гудели немного, что удавалось услышать, когда в классе царило безмолвие.

Поскольку мы являлись первоклассниками, то у нас для всех занятий, за исключением, наверно, физической культуры и некоторых других предметов, предоставлялся один кабинет. Сами учителя ходили из одного кабинета в другой и проводили свои занятия. Его я заполнил намного лучше, чем какое-либо другое помещение в этой школе. Кабинет находился на третьем этаже, и кажется, сразу после подъема по ступенькам на этаж. В его рамках расстеленным лежал желтый линолеум, стояли небольшие тонкие деревянные парты с крохотными стульями. На бледно-желтой стене висела далеко не новая зеленая доска, в одном из углов которой закреплялись карточки с цифрами и гласными буквами. На подоконниках тесно умещались горшки со всякими растениями. Гардероб размещался позади всех парт – это небольшая комнатка, где висели крючки для верхней одежды. Уличную обувь, упакованную в пакеты, складывали ниже. Правда, меняли ли мы обувь в самом кабинете или делали это где-то у входа, чтобы не приносить уличную, сказать уже сложно. Я ходил в маленькой синей рубашке, в черных брюках, и в коричнево-белой клетчатой жилетке.

Один из тех немногих дней, которые я мог вспомнить – это свое первое сентября, которое действительно было первым. Конечно, торжество представляло собой типичную школьную линейку с выступлением директрисы, букетами цветов и прочими формальностями. Меня сопровождала Лариса Набатова, чтобы не потеряться среди толпы других детей. Директриса показывала мне куда идти и за каким преподавателем следовать. Как и всех, меня подталкивали знакомиться со своими будущими одноклассниками, хотя очевидно, что это за один день, тем более в первый раз, сделать сложно. Я ходил в крохотном пиджаке и белой рубашке с черным галстуком, будто бы я маленький президент. Конечно, это проходило на той брусчатой площадке перед зданием школы. На изгибе моего пиджака справа на булавке держалось вырезанное из бумаги изображение школьника с букварем в руках. Все остальное из начала школьной жизни я вспоминал с большим трудом. В том пиджаке в саму школу я ходил не часто – куда чаще я приходил в темных брюках, синей рубашке и красно-бежевой клетчатой жилетке, которую носили мальчишки, а девочки носили юбки схожего рисунка. Я помнил одного из наших мальчишек, который в порыве детской ярости перевернул школьную парту в одном из кабинетов. Ну и еще один момент, когда я, бегая по коридору все того-же третьего этажа, врезался в какую-то девочку. Удар оказался настолько сильным, что из моей губы пошла кровь, оставляя место для шуток о том, что вот такой мой первый поцелуй, пускай и случайный, умудрился обернуться травмой. Тогда я промывал рану водой в раковине нашего кабинета, и конечно же, попутно много плакал.

К сожалению, я не помнил ни одного момента изучения хоть какой-то темы, но, я мог предположить, что мы проходили построение слов и их связь в предложениях. Имена всех своих одноклассников я вспомнить не мог. Помочь могли бы оставшиеся фотографии из школьного альбома, где были запечатлены все учащиеся класса и подписаны их имена, но в сохранности имелись только мои фотографии – снимки других ребят родители посчитали излишним хранить, и уничтожили. Только имя своей самой первой классной руководительницы – Ирины Козырицкой, я смог вспомнить только благодаря тому, что я помнил ее внешний вид, и что она числилась в списке педагогического состава школы даже много лет спустя, то есть она так и продолжала там работать. А из класса запомнилась только одна девочка по имени Люда. Я с ней не очень тесно общался, но я сохранил память о ней только благодаря тому, что она научила делать меня «зубы акулы» – складывать руки в замок обратной стороной пальцев. Конечно, в жизни это мне нигде не пригождалось, но всегда, когда я делал этот жест, я вспоминал ее.

Может быть я запомнил бы об этой школе куда больше, но получилось еще и так, что в ней я проучился всего один год. В две тысячи девятом году ее закрыли на ремонт, ведь с верхних этажей, по слухам, падали кирпичи, а в больших щелях между ними торчали растения. Школу закрыли на масштабную реконструкцию, так как в дальнейшем выяснилось, что здание чуть ли не аварийное. Учащихся распределили по двум другим соседним школам, одна из которых располагалась в точно таком же здании, но родители решили найти мне новое место. Я еще не раз позднее проходил мимо этой школы, но в качестве учащегося я ее стены уже никогда не посещал, и не видел никого из тех, с кем ранее учился.

Новая школа нашлась довольно быстро. Она обнаружилась в Академическом городке, как и когда-то детский сад. А нашли мне не простую школу, а целую гимназию. Это было Муниципальное Образовательное Учреждение "Гимназия №13", получившая позднее собственное название "Академ".

Эта гимназия состояла из двух отдельных частей – младшей школы, ученики которой занимались в одном здании, и старшей школы, где находились все остальные. Я, разумеется, был в младшей. Здание младшей гимназии представляло собой небольшое кирпичное двухэтажное здание, со всех сторон закрытое цветными панелями красного, желтого и зеленого цветов. Здание находилось совсем близко к тому серому жилому дому детского сада, буквально менее в сотне метров. И хотя само здание предназначалось для начальной школы, в одной небольшой его части первые этажи занимала художественная школа, которая являлась почти независимой от гимназии. Помимо самого здания, рядом располагались небольшой спортивный дворик, где находились волейбольная площадка, турники и деревянные брусья, а также клумба, на которой яркими цветами высаживалась надпись с названием гимназии. Однако главной деталью этого места я считал небольшую скульптуру медвежонка в штанах на лямках и майке с изображением воздушного шара. Я часто любил залазить на него и сидеть на голове. Рядом со зданием младшей школы этой гимназии, буквально в пределах ее же территории, еще находился заброшенный детский бассейн, который выглядел как небольшое и старое одноэтажное белое строение, везде закрытое железными решетками и дверьми. Этот бассейн когда-то сгорел, о чем говорило множество горелого мусора и прочего черного хлама, разбросанного по всему полу внутри. Я, как маленький ребенок, боялся туда ходить, ведь еще большим страхом и ужасом веяли темные подвалы. Фонарики, которые только недавно появлялись в телефонах, тогда у нас отсутствовали, а потому мы ориентировались только с помощью света из щелей. Ходили байки о том, что эти подвалы соединялись со зданием гимназии, что могло оказаться и правдой, но кто-то любил припугнуть впечатлительных детишек тем, что в подземных помещениях находили чьи-то головы. Конечно, я испытывал страх от таких разговоров, и те могли померещиться в темноте от бурного воображения, однако все, что я смог найти, так это водительское удостоверение неизвестной женщины – я не обратил внимание на срок действия этого документа, и выбросил в мусорный контейнер. Возвращаясь к зданию бассейна, нельзя не отметить то, что охранники гимназии постоянно отгоняли детей от брошенного строения. Установленные решетки не спасали от этого, и дети продолжали пролазить внутрь. Недовольные охранники с большим возмущением требовали вылезти обратно, и пугали, что уже вызвали родителей, во что испуганные дети быстро верили. Продолжаться так долго не могло, и позднее все его входы закрыли металлическими листами, а потом и вовсе снесли, возведя на прежнем месте новую спортивную площадку.