Жизнь простого мальчика. Детские годы
Шрифт:
Внутри эта гимназия выглядела как обычная школа. Там также были типичные мраморные полы, стены, раскрашенные во всякие угловатые узоры, стенды с информацией о правилах дорожного движения, с достижениями учащихся и так далее. Кабинеты отличались от тех, что находились в прошлой школе тем, что имели более новые парты, сочные и яркие цвета общего интерьера, хорошее освещение. Не стоит забывать, что это все еще начальная ступень, а значит кабинет у нас для большинства занятий был один. Он находился сразу-же возле входа: повернув направо после входа в здание, дверь нашего кабинета находилась по соседству с местом охранника. Гардероб же располагался напротив нашей двери, и благодаря этому переодеться и попасть в класс удавалось за несколько минут. Рядом же находилась лестница на второй этаж. Слева же от входа был длинный коридор в другую половину здания, где располагался спортивный зал, столовая и еще две лестницы на следующий этаж с кабинетами.
Гимназия считалась одной из лучших в городе, поскольку именно там учились сыновья губернатора Красноярского края. Дети в этой гимназии показались мне более приветливыми и добрыми, а наша классная руководительница, которую звали Марина Мелентьева, мне очень нравилась. Это была немного полная женщина невысокого роста с очень темными волосами и карими глазами. Она проводила у нас большинство уроков, и оказалась добрым учителем. Я уже не мог вспомнить, что именно я изучал на ее уроках, но точно мог сказать, что времени зря не терял, и, как подобает прилежному школьнику, впитывал ценные знания. Во втором «Б» классе, куда меня записали, я был единственным новеньким. Одно дело год назад, когда новенькими были все, и все друг с другом знакомились, в то время как в данной ситуации дети этого класса уже более-менее знали друг друга. Кто-то уже тесно дружил, имея определенный круг общения – и тут появился я, не зная кто есть кто и какие, скажем так, группировки, уже сформированы. Я помнил этот момент по той причине, что Марина Мелентьева в первый день попросила меня представиться классу и рассказать о себе. Я еще был крайне стеснительным ребенком, а потому даже такая, казалось бы, обыденная ситуация поставила меня в тупик. Что говорить я совершенно не знал, и не мог быстро подстроиться под сложившуюся ситуацию. Рассказать удалось только то, как меня зовут, из какой школы я пришел и где живу. Получилось скомкано и глупо на вид, но наверно такому мелкому школьнику, как я, в новом учебном коллективе это можно было простить.
Я особо не знал, как найти себе новых друзей в уже сформировавшемся классе, но в нем было около двадцати пяти человек, и уж с кем-то я бы точно смог подружиться. Первым таким человеком, первым школьным другом, стал маленький парнишка, которого звали Артем Армянинов. Его фамилия однозначно говорила о его национальности, хотя сам он это отрицал, но его низкий рост, темные волосы и большие темные глаза вполне закономерно судили об этом, а оттого еще создавали впечатление маленького смешного мальчишки. Причем не только он сам будто излучал позитив, но и вся его семья. Его отец со своей супругой содержали центр шоу-развлечений "Ромашково", где они со своими сыновьями выступали с различными концертами и праздниками для маленьких детей. Компанию составляли как раз Владимир и Кирилл Армяниновы – младшие братья Артема Армяни
Еще один малой, с которым я начал тогда общаться, был Евгений Челбин – мальчишка среднего роста с коричневыми немного кудрявыми волосами, карими глазами и слегка выступающими щеками. Он имел очень характерную черту, которая отличала его от всех остальных – это какой-то дефект речи, из-за которого сильно картавил и «жевал» многие слова до такой степени, что учителя не понимали, что он говорил. Это проблемы с миндалинами, но какие именно, я не знал, и не осмеливался спрашивать об этом. Но, когда ему провели операцию, он стал говорить нормально и понятно. Мне же он запомнился тем, что он был жутко обидчивым. Он легко подвергался обману и введению в заблуждение, поэтому он сильно, а порой с криками и слезами, устраивал большие истерики. Артем Армянинов, который ранее находился в одном детском саду с Евгением Челбиным, рассказывал, что дурил того следующим образом: он менял купюру на горсть монет, но купюра имела номинал в сто рублей, а монетами набиралось не более тридцати рублей, в результате чего Евгений Челбин полагал, что остался в выигрыше, имея больший вес имеющихся денег. Правда ли это или вымысел неизвестно, ведь трудно представить детский сад, где наряду с игрушками оказались настоящие деньги. Евгения Челбина я и Артем Армянинов дразнили много, но дразнили только из-за его обидчивости на наши действия, а не из-за внешности, или тем более из-за его странного голоса. Мы цеплялись за какой-то его просчет или ошибку, а потом постоянно напоминали о неудаче. А вершиной этого являлась видеосъемка, которая Евгению Челбину очень сильно не нравилась. Тогда кнопочные телефоны, с которыми ходили многие, в том числе и я, медленно сменялись первыми смартфонами, которые уже имели не черно-белый экран, а цветной, будто являясь маленьким телевизором. По нему можно было водить пальцем, тем самым взаимодействуя с отображаемыми им элементами, что казалось магией. Вместе с тем, новые смартфоны обладали встроенной маленькой камерой, которая и позволяла создавать фотографии и видеозаписи. Евгению Челбину не нравилось, когда его снимали – он долго гонялся за нами, а мы, хихикая, прятались в кабинках школьных туалетов. Так мы делали до тех пор, пока он не пожаловался классному руководителю, и та не порекомендовала отказаться нам от таких нехороших действий, чтобы не словить лишних неприятностей. В целом, мальчиком он был хорошим, и мы, когда поводов дразнить не находилось, втроем общались и гуляли у здания гимназии, обсуждая школьные будни или телефонные игры. Именно с Артемом Армяниновым и Евгением Челбиным я впервые совершил свой школьный прогул. Однажды мы, желая пропустить занятие по физической культуре, прятались в уборной, полагая, что преподаватель будет нас искать, и позднее, увиливая от вопросов охранника и гардеробщицы о том, куда нам всем приспичило уйти, мы уже гуляли по району, поедая купленные в соседнем магазине шоколадки. От этого я не стал заядлым прогульщиком, чем не могли похвастаться некоторые другие дети в моем классе.
Что касается уроков, то стоит начать как раз с физической культуры. Занятия физической культурой проходили в небольшом спортивном зале, где находились несколько скамеек, мягкий пол из какого-то поролона и маты. Проходить в зал на занятия следовало через раздевалку, разделенную между мальчиками и девочками. Это была небольшая комнатка с лавками, крючками, туалетом, который слабо освещался лампочкой. Крючки для одежды располагались близко друг к другу, и для вещей каждого ученика отводилось крайне мало места. Одни вещи приходилось вешать на другие или сминать в гигантские кучи. Большое количество одежды обуславливалось строгим стилем одежды школьников, за которым в первые годы не особо следили – это были попытки выстроить единый внешний вид всех учащихся с помощью рубашек светлых оттенков, темных штанов или юбок, а самое главное с помощью темно-синих почти черных жилеток с размещенным на левой стороне логотипом гимназии – желтым клиновым листом, в центре которого находилась раскрытая книга с номером гимназии и пером, ниже которого находилась красная лента с надписью: "Гимназия №13". Жилетки часто путали, потому что они хотя и казались одинаковыми, но отличались размером. Однако моя отличалась от всех других, поскольку хотя и имела такой же лист, но напечатанный на плотной ткани, а не вышитый, как у других, в результате чего я сразу мог найти свою жилетку в ворохе чужих. Особенной деталью всей раздевалки была белая дверь, что отделяла нас от смрадного запаха из туалета, и этой двери однажды досталось – Артем Армянинов оказался злым то ли из-за того, что проиграл в игре, то ли просто был не в духе, но он всей детской силой, что тогда обладал, ударил ногой по этой двери так, что в ней, будучи сделанной из какого-то картона, образовалась дыра, размером со средних размеров мяч, и я, уже непонятно почему, рассказал преподавателю кто это сделал, после чего родителям Артема Армянинова пришлось заплатить за ремонт. В этой раздевалке мы переодевались и выходили на урок по звонку, строясь в линейку. В основном мы разминались, делали какие-то самые элементарные упражнения, а после играли в «вышибалы» или в еще какую-нибудь игру. Однажды преподаватель, который не проявлял агрессию, но требовал соблюдение дисциплины, сказал: «Если сегодня не выиграете команду противника, то я вам головы оторву!». Сомнительное, конечно, заявление для второклассников. называли физкультуру занятием, где можно расслабиться и отдохнуть от обычных учебных дней, что вполне заслуженно, ведь на занятиях только и надо было, что бегать и прыгать. Многим одноклассникам, что не являлись спортсменами, это нравилось, хотя в моем классе учились такие одноклассники, которые с самых малых лет оказались на пути спорта, и к абсолютным победам они стремились даже на школьных уроках. Кто-то тихо возмущался, если проигрывал в играх или не мог прыгнуть в длину достаточно далеко, но кто-то психовал, как это делал один наш парнишка, который кричал, как резанный, обвиняя других в поражении и разбрасываясь своими вещами в попавших под горячую руку других одноклассников.
Лично для меня расслабляющими, да и любимыми, были уроки труда. Мы приходили в небольшой кабинет на втором этаже, где вместо привычных трех рядов умещалось только два, садились за парты, которые спереди имели обрамления в виде деревянной заслонки и небольшую емкость для линеек, карандашей и прочей канцелярии, а школьная меловая доска находилась справа от всех. Нашего учителя по этому предмету я обожал. Вероятно, это происходило в силу того, что я постоянно получал только отличные оценки, и сидел на первой парте, то есть прямо перед ним, показывая свои поделки не вставая с места, а ему, как доброму человеку, угодить не представляло труда. Он порой ходил между двух рядов и рассматривал процесс работы учащихся. К сожалению, это были не те труды, что в Советском Союзе – мальчики не занимались столярным делом, не собирали какие-то детали механизмов, а девочки не готовили еду и не шили одежду – мы занимались тем, что что-то собирали из бумаги, конструировали из металлического конструктора и изредка прибегали к чему-то такому, где нужна иголка и нитка. Наиболее частым предметом творчества являлся пластилин. Это было то время, когда объектом хвастовства у одноклассников служило большее разнообразие цветов пластилина, чем у соседа по парте. Мы подписывали коробочки с ним и хранили в кабинете, доставая для работы уже на занятии, и в такие моменты сразу становилось понятно, у кого больший набор, и, соответственно, кто самый крутой в классе. Я любил эти уроки, поскольку что-то мастерить для меня давало мне наслаждение, особенно тогда, когда преподаватель давал свободу нашему творчеству. Главное, чтобы конечный итог представлял из себя что-то главное оригинальное и красивое, стоящее того, чтобы поставить хорошую оценку в дневник.
Отдельного внимания требовал и такой новый предмет, как английский язык. Я не сильно любил уроки по его изучению, поскольку говорить на каком-то языке помимо русского, в котором у меня не получалось запоминать правила и всякие исключения из них, становилось для меня дополнительной трудностью обучения в школе. Я не понимал зачем нужен еще и второй язык, что казалось мне странным и непостижимым. Мы сидели в довольно свободном кабинете, где вообще не было привычных рядов, а все парты стояли буквой «П» по отношению к большому столу учителя, за которым висела школьная доска, а на ней плакат с английским алфавитом, который мы разучивали на первых уроках. Но больше всего я не любил приветствия нашей учительницы. Она со звонком заходила в класс или же вставала со своего места за столом, а мы тут же вставали вслед и по стойке "смирно" прекращали свои разговоры, поворачиваясь к ней лицом, после чего она начинала приветствие:
– Stand up please. Hello children! (Встаньте, пожалуйста. Здравствуйте дети!)
– Hello teacher! (Здравствуйте, учитель!)
– Nice to meet you. (Я рада вас видеть.)
– Nice to meet you too. (Мы тоже рады вас видеть.)
– Sit down please. (Садитесь, пожалуйста.)
Особенно не нравился не столько тот факт, что это происходило почти каждый день, а то, что произносили мы эти фразы медленно, как бы выговаривая все слова. Я понимал, что это традиция, или может быть дисциплинарный какой-то элемент, но его повторение, когда и мы, и учительница говорили одно и то же, явно не влияло на наше изучение этого языка. К слову, мы пользовались учебниками британского издательства "Express Publishing" (Экспресс-издание), а сам учебник назывался "Welcome" (Добро пожаловать). Он и прилагаемая к нему рабочая тетрадь выделались из всех других учебных книг тем, что были большего размера и имели иную более тонкую, но насыщенную цветами бумагу. Отличительной чертой самих уроков являлось то, что мы, проходя темы этого учебника, смотрели различные недлинные видеоролики, которые включала учительница на большом толстом телевизоре – она вставляла диск, и запускала выбранный в цветном меню нужный видеофрагмент. Каждый из них рассказывал о новых словах и выражениях, их использовании в виде мультика, анимированного по картинкам учебника, после чего звучала песенка с новыми словами на соответствующую тему нескольких уроков, именуемых модулем. Изучение также строилось на сюжете, основанном на нескольких персонажах и их друге джинне из лампы. Тогда это еще было чем-то новым и уникальным, и потому многим нравилось. Я даже пел дома некоторые песни из этого учебника. Его и рабочую тетрадь мы прорабатывали до дыр, изучая абсолютно все, что в нем предоставлялось для учебы. А там были не только типичные задания, какие как задания на чтение, говорение и аудирование, но и творческие, как, например, описание своей комнаты, рассказ о городе и своих улицах, о сравнении фотографий разных времен, и так далее, разумеется, на английском языке. Оценки по английскому языку тоже отличались от тех, что ставили по другим предметам – учительница не ставила нам привычных оценок, за редкими исключениями, а клеила в тетрадки небольшие квадратные наклейки с надписями «Wow!» «Excellent!» «Boom!», «Well Done!», «Perfect!» и прочими. Если она что-то и писала своей красной ручкой, то какие-то замечания и аналогичные наклейкам надписи, когда таковые заканчивались или где-то терялись. Но главным и самым странным оказалось то, что я эти учебники ел, причем в прямом смысле этого слова – я отрывал края страниц или рвал бумагу с глянцевой обложки, после чего съедал, за что учительница ругала. Эту отвратительную и вредную манеру демонстрировал только я. Что именно служило причиной этому, я сам не понимал, но от этого бумага, да и карандаши с ластиками не переставали быть моей едой. Со временем это, благо, прошло.
Не стоит забывать и про место, где следовало питаться – о столовой. Где ели преподаватели, я не знал, но школьники питались в большом сером помещении с кучей серо-белых столов и железных стульев, которые от кухни разделялись несколькими железными полками с булками, напитками и прочей едой. Учащиеся на второй или третьей перемене, длительностью в двадцать минут, выходили туда, чтобы поесть. Я, к своему счастью, но и к некоторому страданию, в этой столовой не питался со всеми другими ребятами, как раз являясь одним из немногих, кто оставался в пустом кабинете. Я еще с первого класса перестал есть в школьных столовых, потому что кормили там не тем, чем хочется, а питаться компотом, который, видимо, делался из одной клубники на целую кастрюлю этого напитка, не особо хотелось. Питание в столовой для учащихся было платным, и стоило не более сорока пяти рублей за один день. За них давали тарелку с кашей или переваренными макаронами, какую-то котлету или сосиску, граненый стакан с тем самым компотом, а также тонкий кусок рассыпающегося в руках белого хлеба. Я уже не мог вспомнить то, как я выходил из подобной ситуации, но голодать приходилось уже тогда. Вроде как я покупал в буфете какие-то шоколадки. Выходом было еще молоко, которое нам в какой-то период времени раздавали в небольших коробочках с трубочками, наподобие тех, в каких продавали обычный фруктовый сок. Многие дети его пили, а я нет, так как не любил молоко в сыром виде, поэтому приносил его домой, где уже из него Лариса Набатова готовила мне блинчики или вафельные трубочки со сгущенкой.
Период обучения во втором классе и еще немного в третьем примечателен тем, что именно в это время я более-менее активно участвовал в мероприятиях вне учебной жизни – я состоял в коллективе небольшого театрального кружка, организуемого в начальной школе. Уже не вспомнить, как именно я там оказался, но против этого я точно не был. Мы выступали на крохотной сцене, шириной всего несколько метров, которая находилась в единственном в здании зале на втором этаже. Места там хватало для того, чтобы уместить около полусотни зрителей. Позднее этот зал перестал существовать, поскольку его разделили на два учебных кабинета ввиду нехватки новых классов. Как именно проходили всякие организационные моменты по сцене, как проходили репетиции, распределялись роли и тому подобное, вспомнить трудно, однако точно можно сказать о том, что я не стремился к главным ролям. Учить сценарий в большом объеме мне не сильно хотелось, как не хотелось и случайно ошибиться или элементарно забыть выученный текст, поэтому выбирал я эпизодические роли. Как-то раз я играл волка, а в другой светофор. Большую часть спектакля нужно было сидеть за большой шторкой, закрывающей заднюю стену на сцене, после чего выходить и, отыграв такую роль, возвращаться назад и сидеть дальше. Всего с моим участием была сыграна пара-тройка постановок, устроенных как для показа для родителей, чтобы те знали, чем их дети занимались в театральном кружке, так и для других людей в рамках школьных мероприятий. Вероятно, я мог стать частью еще многих других, пока один из тамошних мальчишек – высокорослый Стефан с пышными темными волосами и большими очками, не разозлил меня тем, что в ожидании руководителя бил меня и многих других ребятишек по голове пустой пластмассовой бутылкой из-под воды. Я сумел выхватить ее и уже хотел выбросить в мусорное ведро на первом этаже, но Стефан то ли неудачно схватил меня, то ли толкнул, и я, пролетев несколько ступеней, упал на лестничной площадке. Хотя я не получил синяков и ушибов, но множество неприятных болезненных ощущений осталось. Я обиделся и ушел, попросив родителей немедленно забрать меня домой – я отказался быть в одном кружке со столь неприятным ребенком, и даже не став разбираться с ним я в одностороннем порядке прекратил участвовать во всех мероприятиях этого маленького театра.
Однако тогда хватало и всяких отдельных мероприятий и все школьных стен. Уроки уроками, а съездить куда-нибудь нам, детям, не составляло труда. Внешкольное мероприятие однажды проводилось и в первом классе, когда я ходил в городской дворец культуры, где смотрел театральную постановку неизвестной мне сказки, но в другой школе мероприятий уже было гораздо больше. Один раз мы ездили зимой кататься на тюбах – круглых надувных санках, которые мы называли плюшками. В другой раз мы ходили в цирк, в иной – в кинотеатр, где смотрели какой-то мультфильм. Часто целями таких наших выездов оказывались экскурсии. Нам специально организовывали автобусы, на которых мы добирались до нужного места. По музеям города мы не ходили, однако посещали различные заводы. Одним из таких был завод по производству газировки Coca-Cola, который находился у нас в городе. Мы бродили внутри него, и нам рассказывали о том, как ее производят, но, к сожалению, ничего, кроме пустых стеклянных бутылок, двигающихся по конвейеру, мы не видели. Другое дело – посещение завода по производству новогодних игрушек. Там нам показывали куда больше, и мы своими глазами наблюдали, как женщина-работница выдувала причудливую стеклянную форму для будущего изделия. В конце этого нам подарили по одному такому шару. Он очень отличался от обычных пластиковых, какие продавались в каждом магазине перед праздником за пару десятков рублей – это был большой посеребренный стеклянный шар, который покрывался краской и золотистыми блестками. Лично мой шар был синего цвета, имел нарисованные белой краской снежинки, мое имя и число наступающего нового года. Он легко мог пострадать из-за своей высокой хрупкости, поэтому хранили его только в коробочке, в которой он и продавался, упаковывая ее с особой осторожностью отдельно от других игрушек. Наперед стоит заметить, что он все же разбился в большой коробке, где хранились другие новогодние украшения, но не из-за чьих-то кривых неаккуратных рук, а, вероятно, из-за утраты прежней прочности спустя почти десять лет.