Чтение онлайн

Часто я спрашивалъ себя: „Почему нашъ божественный языкъ, такой мз'жественный, такой крпкій и гордый въ устахъ Данте, линяетъ и становится безполымъ въ трагическомъ діалог? Почему стихъ Чезаротти, звучащій съ такимъ блескомъ въ Оссіан, превращается зг него въ вялое краснорчіе, когда онъ переводитъ Вольтеровскую „Семирамиду11 или „Магомета?” Почему великолпный маэстро благо стиха Фругони, въ переведенномъ имъ „Радамист11 Кребильона, настолько ниже Кребильона и даже себя самого? Въ этомъ виноватъ кто угодно, только не нашъ языкъ, такой гибкій и разнообразный въ формахъ. Но никто изъ моихъ дрзгзей и учителей, къ которымъ я обращался за разршеніемъ сомнній, не помогъ мн въ этомъ. Добрйшій Пачіауди совтовалъ мн не пренебрегать внимательнымъ чтеніемъ прозы, которз'ю онъ называлъ кормилицей стиха. Припоминаю, что однажды онъ принесъ мн „Галатео1' Казы, совтз^я поразмыслить надъ оборотами его чистйшей, безъ малйшей примси чего-либо францзтзскаго, тосканской рчи. Въ дтств я ненавидлъ этзг книгу — (какъ это слз’чается со всми нами), мало понимая ее, и не сумлъ цнить; теперь я едва сдержался, заявленный этимъ ребяческимъ или педантскимъ совтомъ. Все же развернзглъ злополучнаго „Галатео11, хотя и неохотно. Но наткнувшись на первое

„Сопсіо55Іасо5асЬе“, которое тянетъ за собой безконечный хвостъ насыщеннаго и прснаго періода, я пришелъ въ такую ярость, что вышвырнулъ книгу въ окно, завопивъ не своимъ голосомъ: „Что за жестокая, гнусная необ

ходимость въ двадцать семь лтъ кормиться такими ребяческими штуками и сушить мозгъ педантской болтовней, только потому, что хочешь писать трагедіи".

Пачіаз'ди улыбнулся на мою поэтическз’Ю необз'здан-ность, граничившую съ невоспитанностью, и предсказалъ мн, что когда-нибудь я вернусь къ „Галатео11 и не разъ будз’’ перечитывать его. И дйствительно, это слзшилось со мной, но спз'стя долгіе годы, когда плечи мои достаточно окрпли для ярма грамматики. И не только „Галатео, но всхъ нашихъ прозаиковъ XIV вка я прочелъ, длая отмтки. Извлекъ ли я изъ этого что-нибудь важное для себя? Не знаю; несомннно лишь то, что авторъ, который бы читалъ ихъ со вниманіемъ, иззтчая ихъ манеру до той степени, что сумлъ бы искзтсно воспользоваться золотомъ ихъ формы, откинз'въ ветошь идей, такой авторъ — поэтъ, историкъ или философъ, кто бы онъ ни былъ—придалъ бы своему стилю такое богатство, отчетливость, чистотз', колоритность, какой еще нтъ ни у кого изъ нашихъ писателей. Почему?

Можетъ быть потому, что это огромная работа; и т, у кого есть талантъ, кто сумлъ бы воспользоваться такими образцами, не хотятъ браться за дло; а комзт ничего не дано, т берутся напрасно.

Глава И.

Я ПРИГЛАШАЮ УЧИТЕЛЯ ДЛЯ ТОЛКОВАНІЯ ГОРАЦІЯ.-ПЕРВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ПУТЕШЕСТВІЕ ВЪ

ТОСКАНУ.

Въ начал 1776 года, проработавъ боле шести мсяцевъ надъ итальянскими авторами, я вдругъ почувствовалъ острый приступъ благороднаго стыда за свое не-

знаніе латыни; оно простиралось до того, что, встрчая случайно латинскія цитаты, даже самыя короткія, самыя простыя, я принзгжденъ былъ пропз'скать ихъ, чтобы не терять слишкомъ много времени. Переставъ читать ло-франиз^зски и занявшись исключительно итальянскимъ, я отбросилъ и всю драматическую литератзфзг. Это была еще причина, кром стыда за свое невжество, заставившая меня приняться за новую тягостную работз’, чтобы имть возможность читать трагедіи Сенеки, нкоторыя возвышенныя черты которыхъ меня захватывали.

Мн хотлось также прочесть въ литератз’рныхъ латинскихъ переводахъ греческія трагедіи; обыкновенно эти переводы боле врны и мене скз’чны, чмъ наши безполезные итальянскіе. Я вооружился терпніемъ и пригласилъ очень хорошаго зрителя, который, начавъ съ Федра, замтилъ, къ своемз7 болыпомз' з’дивленію и моемзт стыдз', что я не понимаю его, хотя эти басни я читалъ и объяснялъ, когда мн было десять лтъ. На самомъ дл, когда я взялся переводить ихъ на итальянскій языкъ, я длалъ невроятныя ошибки и самые странные промахи. Но неустрашимый учитель противопоставилъ невжеству моему—силу моей ршимости, и, вмсто Федра, далъ мн Горація со словами: „не перейти ли намъ отъ трзгд-наго къ легкому? Это больше подойдетъ вамъ. Отважимся одолть этого труднйшаго короля латинской лирики — промахи расчистить намъ дорогз^ къ дрзггимъ“.

Такъ мы и сдлали. Мы приступили къ Горацію безъ всякихъ комментаріевъ. И пробившись надъ нимъ отъ начала января до конца марта, ошибаясь, допз-ская выдумки, обманы, догадки, заблз’жденія, я пришелъ къ томзг, что могъ толково переводить вс оды.

Это изученіе стоило мн большого трз’да, но было чрезвычайно полезно, ибо ввело въ грамматикзг, не з'водя отъ поэзіи.

Въ то же время я не прекращалъ чтенія съ замтками итальянскихъ поэтовъ; я даже познакомился съ нкоторыми новыми авторами, съ Казой и Полпціано. Потомъ

вернулся къ старымъ мастерамъ; Петрарку и Данте я перечелъ съ отмтками разъ пять въ теченіе четырехъ лтъ. Время отъ времени я принимался за трагическіе стихи и окончилъ, такимъ образомъ, стихотворныя переложенія „Филиппа". И хотя онъ былъ мене вялъ, боле внушителенъ, чмъ „Клеопатра", стихи его все же казались мн утомительно растянутыми, скучными и пошлыми. Дйствительно, этотъ „Филиппъ", который въ собраніи моихъ сочиненій докзтчаетъ публик лишь четырнадцатью сотнями стиховъ, въ моихъ первыхъ попыткахъ заключалъ ихъ до двзтхъ съ лишнимъ тысячъ, гд было меньше содержанія, чмъ въ тысячи четырехъ стахъ.

Длинноты и вялость стиля, которз’іо я боле былъ склоненъ приписывать своему перз7, чмъ уму, з7б-цили меня въ конц концовъ, что я никогда не бзтдз7 хорошо говорить по-итальянски, если ограничусь переводомъ съ францз7зскаго; это заставило меня отправиться, наконецъ, въ Тоскану, чтобы наз7читься тамъ говорить, понимать, думать и грезить именно по-итальянски, а не на какомъ иномъ язык. Я выхалъ туда въ апрл 1776 года, съ намреніемъ съ полгода оставаться въ Тоскан, льстя себя лживой надеждой, что такой срокъ достаточенъ, чтобы мн „расфранцз7зиться*. Но шесть мсяцевъ не могли побдить печальной привычки почти цлаго десятилтія. Избравъ дорогу на Пьяченцз7 и Парму, я халъ медленно, то въ карет, то верхомъ, въ компаніи моихъ маленькихъ карманныхъ поэтовъ, съ малымъ количествомъ багажа, всего съ тремя лошадьми, съ гитарой и надеждами на славную бзгдз7щность. Благодаря Пачіаз7ди, я познакомился въ Парм, Моден, Болонь и Тоскан со всми лицами, составившими себ какое-нибудь имя въ литератз’р. И насколько мало я интересовался представителями этой профессіи въ прежнихъ путешествіяхъ, настолько жадно стремился теперь знакомиться съ выдающимися людьми перваго и даже второго разбора. Такъ, въ Парм я свелъ знакомство съ нашимъ знаменитымъ типографомъ Бодони, и его типо-

графія была первой, какую я постилъ, хотя бывалъ въ Мадрид и въ Бирмингам, гд имются самыя замчательныя посл Бодони типографіи Европы. До сихъ поръ я не видлъ еще ни одной металлической буквы, ни одного изъ этихъ удивительныхъ орзщій, которыя со временемъ должны были бы принести мн славу или осмяніе. Тутъ мн улыбнулась задача, потому что и придумать нельзя было для перваго посщенія лучшей мастерской и найти въ ней боле привтливаго, знающаго и зычнаго руководителя, чмъ Бодони, чьи работы придавали такой блескъ этомз' замчательному искусствз^, которое онъ изо дня въ день совершенствуетъ.

Такъ мало-по-малзг пробуждаясь отъ долгой и глубокой летаргіи, я сталъ видть и постигать—з7вы, немного поздно!—тысячи различныхъ вещей. Самымъ важнымъ для меня было то, что съ каждымъ днемъ я учился распознавать и взвшивать свои способности, умственныя и литературныя, чтобы въ будущемъ не обмануться, насколько это возможно, при выбор рода писательства. Что касается до изученія себя самого, въ этомъ дл я былъ мене новичкомъ, чмъ въ дрзтихъ. Еще нсколько лтъ томзт назадъ я задавался цлью распознанія своего нравственнаго бытія и пристзшалъ къ этому съ перомъ въ рз'-кахъ, не особенно пдз'мываясь въ то, что писалъ. У меня было еще нчто въ род дневника, который я имлъ терпніе писать въ теченіе нсколькихъ мсяцевъ, каждый день, и гд велъ запись не только моимъ каждодневнымъ глупостямъ, но также мыслямъ и тайнымъ побужденіямъ, руководившимъ словами и поступками.

Я хотлъ опредлять съ помощью этого тусклаго зеркала, становлюсь ли хоть немного лучше.

Я началъ этотъ дневникъ по-французски, а продолжалъ по итальянски; онъ былъ написанъ довольно плохо и на томъ и на другомъ язык, но въ немъ сказалась оригинальность мысли и манеры чувствовать. Скоро я забросилъ его, и хорошо сдлалъ, такъ какъ это было лишь тратой времени и чернилъ. Очень часто мн случалось находить, что я сталъ не лучше, а хуже, чмъ былъ наканун.

Но изъ этого можно видть, что я былъ въ состояніи всесторонне судить о своихъ литературныхъ способностяхъ. Давъ себ строгій отчетъ въ томъ, чего мн не хватало, и въ томъ немногомъ, что было дано природой, я постарался выдлить изъ недостающихъ мн качествъ такія, какія могъ пріобрсти цликомъ, затмъ такія, которыхъ могъ достигнуть лишь отчасти и, наконецъ, т, которыя были мн совершенно недостзшны. Я обязанъ этомз^ серьезному самоизученію, если не всмъ моимъ успхомъ, то, по крайней мр, тмъ, что я пробовалъ себя лишь въ такихъ областяхъ творчества, куда меня влекла неодолимо сила природныхъ склонностей, инстинктъ, проявляющійся во всхъ изящныхъ искусствахъ; но этотъ инстинктъ, конечно, совсмъ не то же, что плодотворная сила, которая длаетъ изъ созданій хзтдожника совершенное произведеніе; однако, я горжусь, что не дйствовалъ вопреки тому инстинктз% о которомъ говорю.

Въ Пиз я познакомился со всми наиболе знаменитыми профессорами и извлекъ изъ этого знакомства все, что могъ, для своего искусства.

Въ моихъ встрчахъ съ ними замшательство мое,— а оно было велико,— выражалось въ томъ, что я разспрашивалъ ихъ съ большой сдержанностью, чтобы не обнаружить всего своего невжества; словомъ, если воспользоваться монашескимъ терминомъ, я хотлъ казаться постриженнымъ, бзщучи только послзгшникомъ. Не то, чтобы я желалъ и могъ разыгрывать изъ себя зтче-наго, но я такъ мало зналъ, что невольно стыдился своего невжества передъ новыми лицами. И по мр того, какъ разсивались потемки, остывавшія мой зтмъ, все боле гигантскія очертанія принималъ въ моихъ глазахъ призракъ моего рокового и неизбывнаго невжества