Чтение онлайн

Въ это время вернулся изъ Португаліи несравненный аббатъ Томмазо ди Калузо, и, заставъ меня, противъ ожиданія, погруженнымъ въ серьезныя занятія литератз7– рой и упорствзчощимъ въ покушеніи сдлаться трагическимъ поэтомъ, онъ сталъ помогать мн, давалъ совты, пользуясь всми своими познаніями, съ несказаннымъ доброжелательствомъ и любезностью. Также постз’пилъ и графъ Санъ Рафаэле, весьма образованный человкъ, съ которымъ я познакомился въ этомъ году, и нсколько другихъ лицъ, старшихъ меня по возрастз% познаніямъ и опыту въ искусств, з'частливо отнеслись ко мн и ста? рались всячески поддержать мою энергію, что при кипу-? чести моей натуры было, впрочемъ, излишнимъ. Но я храню и буду хранить всю жизнь глубокую благодарность ко всмъ этимъ достойнымъ людямъ за терпніе, съ какимъ они сносили несносную бз’йность моего нрава, которая смирялась, между прочимъ, съ каждымъ днемъ, по мр того, какъ расширялся крзчъ моихъ познаній.

Къ концу 1776 і'ода я пережилъ одно сладостное з'т-шеніе, котораго давно и томительно жаждалъ.

Разъ з’тромъ я отправился къ Тана, которому обычно со страхомъ и трепетомъ носилъ только что написанные стихи, и далъ ем}7 сонетъ, въ которомъ онъ почти не нашелъ недостатковъ и очень хвалилъ его, какъ первые стихи, достойные названія стиховъ. Посл столькихъ неудачъ и заниженій цлыхъ годовъ, когда каждое мое произведеніе вызывало въ немъ безпощадную критикз--истиннаго и великодушнаго друга, объяснявшаго причины своего сужденія, съ которымъ я всегда соглашался,— предоставляю судить, какимъ сладкимъ нектаромъ была для меня его нежданная, искренняя похвала. Темой этого сонета были похищеніе Ганимеда, подражаніе неподражаемому сонету Кассіани на похищеніе Призериины. Я напечаталъ его первымъ въ моемъ собраніи стихотвореній. Вдохновленный успхомъ, я написалъ еще два сонета, сюжетъ которыхъ заимствованъ изъ басни; оба они подражательнаго характера, какъ и первый, непосредственно за которымъ я помстихъ ихъ. На всхъ нихъ лежитъ отпечатокъ первоисточниковъ, но, если не за-блз'ждаюсь, они обладаютъ достоинствами изящества и ясности, чего раньше у меня не встрчалось. Изъ-за этого я ршилъ сохранить ихъ и напечаталъ много позже почти безъ измненій. Вслдъ за этими тремя сонетами точно новый родникъ забилъ во мн: въ теченіе этой зимы появились въ немаломъ количеств другіе, въ большей части сонеты любви, но продиктованные не любовью. Съ единственной цлью упражненія въ язык я принялся описывать въ нихъ одну за другой вншнія прелести одной очень любезной и очень очаровательной дамы. Въ сердц моемъ не было ни искры по отношенію къ ней и, можетъ быть, это можно видть и по сонетамъ, боле описательнымъ, чмъ нжнымъ. Но такъ какъ стихи въ нихъ были не такъ ужъ плохи, мн захотлось сохранить ихъ вс и дать имъ мсто среди моихъ произведеній. Тотъ, кто понимаетъ что-нибудь въ поэзіи, можетъ прослдить по нимъ со дня на день з’спхъ мой въ трзщномъ искзгс-ств хорошаго слога, безъ котораго нтъ сонета, какъ бы ни былъ онъ прекрасно задз'.чанъ и выполненъ.

І777-

Успхи мои въ искусств стихосложенія и переводъ Саллюстія, приведенный къ большой краткости при доста -точной ясности (однако, проза моя была еще лишена той разнообразной, специфической гармоніи, которая свойственна хорошей проз)—эти зюпхи преисполнили мое сердце горячими надеждами. Но такъ какъ все, что я длалъ или пытался длать, имло для меня въ то время первой и единственной цлью формированіе собственнаго стиля для трагедіи, то я не разъ отрывался отъ этихъ второстепенныхъ занятій ради глазнаго. Въ апрл 1777 года я переложилъ въ стихи „Антигонз^1, которую задумалъ и написалъ, какъ ужъ упоминалъ о томъ, годъ назадъ въ Пиз. Я окончилъ эту работу приблизительно въ три недли и, замтивъ относительную легкость, съ какой она мн давалась, подумалъ, что мн задалось создать лчто совершенное. Но когда я прочелъ мое произведеніе въ литературномъ обществ, гд мы собирались почти каждый вечеръ, я прозрлъ и, не взирая на похвалы аудиторіи, понялъ, къ великому моему прискорбію, какъ въ дйствительности далекъ былъ еще отъ того языка, идеалъ котораго столь глз^боко запечатллся въ моемъ Зтм, но овладть которымъ я еще не могъ.

Похвалы образованныхъ дрзтзей убдили меня, что тамъ, гд дло касалось страстей и интриги, я, можетъ быть, овладлъ трагедіей; но з'хо мое и разумъ подсказывали, что въ смысл стиля она совершенно не удалась. И никто другой, кром меня, не могъ такъ судить о ней посл перваго чтенія; ибо тревожное, взволнованное любопытство, которое бзщитъ впервые читаемая трагедія, ведетъ къ тому, что слушатель, какъ бы ни былъ тонокъ его вкз’съ, не можетъ, не хочетъ и не долженъ серьезно прислушиваться къ словамъ Все, что не окончательно схвачено, проходитъ незамтнымъ и не кажется отталкивающимъ. Но я, знакомый до этого съ трагедіей,— которзгю теперь читалъ, слишкомъ хорошо разбирался

каждый разъ въ тхъ мстахъ, гд искаженная или ослабвшая мысль и чувство для своего воплощенія находили лишь фразы, лишенныя правдивости, жизни, краткости, силы и величія.

Убдившись, что я еще не достигъ цли, и что виною этому моя разсянная жизнь въ Турин, гд я почти не бывалъ наедин съ искусствомъ, я принялъ ршеніе вернуться въ Тоскану, въ которой мой языкъ скоре и легче сталъ бы боле итальянскимъ. Правда, и въ Турин я никогда не говорилъ по-французски, но нашъ пьемонтскій діалектецъ, которымъ я безпрестанно пользовался, былъ не меньшей помхой для того, чтобы научиться думать и писать по-итальянски.

Глава IV.

ВТОРОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ПУТЕШЕСТВІЕ ВЪ ТОСКАНУ, ИСПОРЧЕННОЕ ГЛУПОЙ РОСКОШЬЮ (УВЛЕЧЕНІЕ ЛОШАДЬМИ). ДРУЖБА СЪ ГАНДЕЛЛИНИ. РАБОТЫ, ВЫПОЛНЕННЫЯ ИЛИ ЗАДУМАННЫЯ ВЪ

СІЕНЪ.

Я пустился въ путь въ первыхъ числахъ мая, снабженный, какъ всегда, разршеніемъ короля выхать за предлы любезнаго отечества.

Министръ, къ котором\г я обратился за разршеніемъ, отвтилъ мн, что я уже былъ годъ тому назадъ въ Тоскан. „Потому-то я и намреваюсь вернуться туда и въ этомъ году", пояснилъ я. Позволеніе было дано, но самое это слово навело меня на мысли и планы, которые черезъ годъ я привелъ въ осуществленіе, и которые избавляли меня въ будущемъ отъ просьбъ такого рода. Такъ какъ это второе путешествіе было разсчитано на большій срокъ, чмъ прежнее, и такъ какъ къ мечтамъ моимъ о настоящей слав примшивалось и тщеславіе, я взялъ съ собой больше слугъ и лошадей, чтобы сраззг играть дв роли, очень рдко совмстимыя—роль поэта и

вельможи.

Цлымъ поздомъ, состоящимъ изъ восьми лошадей и всего прочаго, соотвтствующаго обстоятельствамъ, я отбылъ въ Геную. Тамъ я съ багажомъ и маленькой коляской слъ на корабль, отправивъ лошадей сухимъ путемъ черезъ Леричи и Сарцану. Он благополучно прибыли раньше меня. Фелука, на которой я плылъ, почти у самого Леричи была отнесена назадъ втромъ, и я былъ вынужденъ пристать въ Рапалло, всего въ двухъ станціяхъ отъ Генуи. Высадившись на берегъ, я не желалъ ждать благопріятнаго втра для отплытія въ Леричи; оставилъ на фелук вс свои вещи, кром нсколькихъ рубашекъ, взялъ рзжописи, съ которыми больше не разставался, и одного изъ слугъ, и на почтовыхъ, по ужаснымъ дорогамъ каменистыхъ Апеннинъ, направился въ Сарцану, гд встртилъ своихъ лошадей и гд пришлось поджидать фелуки еще восемь дней. Несмотря на то, что я могъ развлекаться лошадьми, изъ книгъ же со мной были только карманные Горацій и Петрарка, я очень скучалъ въ Сарцан. Священникъ, братъ почтмейстера, одолжилъ мн Тита Ливія, творенія котораі'о не попадали мн въ руки со времени академіи, гд я не могъ ни наслаждаться ими, ни понимать ихъ.

И хотя я былъ страстнымъ поклонникомъ краткости Саллюстія, меня живо захватила возвышенность сюжета и величавость рчей Тита Ливія. Прочитавъ у этого историка о смерти Виргиніи и пламенныя рчи Ицилія, я пришелъ въ такой восторгъ, что тз^тъ же у меня зародилась мысль о трагедіи. И я написалъ бы ее въ одинъ присетъ, если бы не былъ взволнованъ постояннымъ ожиданіемъ этой проклятой фелзжи, прибытіе которой могло прервать меня въ самый разгаръ сочинительства.

Здсь, для освдомленія читателя, я хочу разсказать, что я иодразумваю подъ словами, которыми такъ часто пользз'юсь—з а д у м а т ь, изложить и переложить въ стихи. За каждую изъ своихъ трагедій я принимаюсь троекратно, и это очень полезно въ смысл времени, необходимаго для вынашиванія серьезнаго произведенія;

ибо, если оно дурно зачато, то трудно его привести къ совершенству.

Задумать трагедію это значитъ, по моему, распредлить сюжетъ по сценамъ и актамъ, и установить число дйствующихъ лицъ и мсто дйствія; потомъ на двухъ страницахъ плохой прозы пересказать въ послдовательныхъ сценахъ все, что они должны длать и говорить. Взять эти листки бумаги, и соотвтственно зжазаніямъ, въ нихъ изложеннымъ, заполнить сценами и діалогами въ проз всю трагедію, не отбрасывая ни одной мысли и со всмъ вдохновеніемъ, на какое способенъ, однако, мало заботясь о стил, это я называю изложеніемъ. Подъ переложеніемъ въ стихи я разумю не только обращеніе прозы въ стихи, но также и выборъ съ помощью З'ма, до сихъ поръ бездйствовавшаго, лучшихъ мыслей среди длиннотъ перваго наброска, возведеніе ихъ до поэзіи и зщобочитаемости. Тутъ нзокно, какъ и во всякомъ другомъ творчеств, сглаживать, вычеркивать, мнять. Но если трагедія не задалась въ замысл и развитіи, я сомнваюсь, чтобы ей можно было дать жизнь отдлкой деталей. Этимъ пріемомъ я пользовался во всхъ своихъ драматическихъ сочиненіяхъ, начиная съ „Филиппа", и я могу утверждать, что въ немъ заключается дв трети всей работы.

И дйствительно, если посл извстнаго промежутка времени, когда совершенно забывалось первоначальное распредленіе сценъ, мн слзшайно попадался этотъ набросокъ, и я сраззг 43'пствовалъ при каждой сцен грозный приступъ чувствъ и мыслей, которыя вдохновляли меня и, такъ сказать, заставляли работать: это значило, что мой планъ хорошъ и вытекаетъ изъ самыхъ ндръ сюжета. Если же, наоборотъ, я не находилъ въ себ энтз'зіазма, равнаго или большаго, чмъ тотъ, съ которымъ я набрасывалъ свой эскизъ, я мнялъ его или уничтожалъ. Но какъ только планъ былъ мною одобренъ, развитіе подвигалось очень быстро. Я писалъ по актз’’ въ день, иногда больше, и очень рдко меньше, и обычно на шестой день трагедія была готова, хоть и не вполн закончена.

Такимъ образомъ, полагаясь исключительно на судъ собственнаго чувства, я никогда не приводилъ къ концу трагедій, для которыхъ у меня не находилось такого бурнаго энтузіазма, и, во всякомъ случа, не перелагалъ въ стихи. Такова была судьба „Карла І-го“, за котораго я взялся тотчасъ посл „Филиппа", намреваясь изложить его по-французски; на третьемъ акт перваго наброска сердце мое и рзтка настолько охладились, что перо совершенно отказалось продолжать работу.

То же самое произошло съ „Ромео и Джульеттой14; я написалъ ее цликомъ, хотя съ усиліемъ и отвращеніемъ. Спустя нсколько мсяцевъ, когда я захотлъ вернуться къ этому злополз'чному эскизу и сталъ перечитывать его, онъ такъ заморозилъ мн сердце и поднялъ во мн такой гнвъ, что вмсто скучнаго чтенія, я бросилъ рз*-копись въ огонь. Изъ характеристики этого метода, которую мн хотлось дать здсь во всхъ подробностяхъ, вытекаетъ, можетъ быть, одно,—то, что въ общемъ вс мои трагедіи, несмотря на многочисленные недостатки* которые я самъ замчалъ, и т, которыхъ я, быть можетъ, не вижзт, имютъ одно дйствительное, или кажущееся достоинство: въ большинств своемъ он созданы однимъ порывомъ, завязаны однимъ заломъ, такимъ образомъ, что мысли, стиль, дйствіе пятаго акта, находятся въ полной гармоніи со стилемъ и мыслями четвертаго и въ той же послдовательности восходятъ къ первымъ стихамъ перваго акта; чтб, по меньшей мр, поддерживаетъ вниманіе слушателя и внутренній жаръ дйствія.