Чтение онлайн

Но велика была также и моя отвага. Когда я отдавалъ должное чьему-нибзщь знанію, я не ощущалъ униженія отъ своего невжества, такъ какъ былъ убжденъ, что для сочиненія трагедій нз^жно прежде всего сильно чувствовать—свойство, которое не пріобртается ученіемъ.

ЖИЗНЬ ВИТТОРІО АЛЬФІВРИ.

12

Мн оставалось только назгчиться (и это было тоже не мало) искусству заставить другихъ чувствовать то, что я самъ испытывалъ.

За шесть или семь недль, прожитыхъ мною въ Пиз, я задумалъ и выполнилъ довольно хорошей тосканской прозой трагедію „Антигона" и переложилъ въ стихи моего „Полиника" мене худо, чмъ „Филиппа". Мн захотлось прочесть „Полиника" передъ зшиверситетскимъ ареопагомъ. Профессора, казалось, остались довольны трагедіей, въ которой лишь кое-гд поправили отдльныя выраженія, далеко не съ той строгостью, какой эта веищ засдзт– живала. Изрдка попадались въ этихъ стихахъ з’дачно сказанныя слова, но весь стиль, на мой взглядъ, былъ тягзтчъ, вялъ и грз'боватъ; профессора же, критиковавшіе отдльныя мста, находили его въ общемъ звзшнымъ и плавнымъ. Мы не могли понять дрзтгъ друга. Что для меня было вялымъ и пошлымъ, имъ казалось звучнымъ и плавнымъ. Что касается до неправильностей, это былъ вопросъ факта, а не вкуса, и объ этомъ не приходилось спорить. И въ вопросахъ вкзюа я былъ очень покладистъ, и такъ же хорошо игралъ роль ученика, какъ они—учителей. По сз^ществу—и это прежде всего,—я хотлъ нравиться себ самомзч Дло свелось къ тому, что я з^чился у этихъ господъ, какъ не должно писать, возложивъ на время, на себя самого, на собственный опытъ и зшорство заботу объ изученіи того, какъ нз’жно писать. Если бы я захотлъ повеселить читателя за счетъ этихъ з’ченыхъ критиковъ подобно тому, какъ, можетъ быть, и они потшались надо мной, достаточно было бы назвать одного изъ нихъ, самаго знаменитаго, который принесъ мн „Танчіа" Бзюнаротти, не скажзг, какъ образецъ, но какъ полезное пособіе при изученіи трагедіи; по его мннію, это очень полный сборникъ удачныхъ оборотовъ рчи и выраженій.

Зто равносильно томз% какъ если бы художнику', зани-мавшему'ся исторической живописью, посовтовали изучать-Калло. Одинъ расхваливалъ мн стиль Метастазіо, пре

восходный, по его словамъ, для трагедіи. Другой рекомендовалъ еще кого-нибудь, но никто изъ этихъ ученыхъ не былъ самъ свдущимъ въ области трагедіи.

Во время пребыванія въ Пиз, я переводилъ прозой, ясной и простой, „Агз роеііса" Горація, чтобы запечатлть въ ум своемъ его искусныя и разз'мныя правила. Съ большимъ прилежаніемъ читалъ я также трагедіи Сенеки, хотя вполн сознавалъ, что Сенека очень далекъ отъ правилъ Горація, но есть въ его произведеніяхъ нсколько истинно возвышенныхъ чертъ, которыя меня приводили въ восторгъ, и я стремился облечь ихъ въ блые стихи, что вдохновляло меня самого на писаніе стиховъ въ высокомъ стил и, кром того, помогало изученію итальянскаго и латинскаго языковъ.

Эти попытки привели меня къ пониманію, какъ велика разница между ямбическимъ и эпическимъ стихомъ, въ которыхъ, благодаря неодинаковости ритма, ясно 43Ш-ствуется все, чмъ отличается діалогъ отъ всякаго другого рода поэзіи. Тутъ же я понялъ, что такъ какъ въ итальянской поэзіи сз'іцествзютъ только одиннадцатистопный стихъ для героическихъ произведеній, являлось необходимостью создать особое расположеніе словъ, разнообразное пониженіе звуковъ, сильные и быстрые переходы фразъ, которые помогли бы различать съ полной ясностью блый стихъ трагедіи отъ всякаго другого стиха, какъ благо, такъ и римованнаго, какъ эпическаго, такъ и лирическаго.

Ямбы Сенеки убдили меня въ этой истин и, можетъ быть, дали мн средства извлечь изъ нея пользу. Нкоторыя изъ наиболе мз'жественныхъ и гордыхъ чертъ этого писателя половиной своей величавой энергіи обязаны прерывистому и лишенному пвучести метру. И нужно быть лишеннымъ з'ха, чтобы не замтить громадной разницы между слдующими двумя стихами—Виргилія, очаровывающаго и плняющаго читателя:

Сиасігиресіапіе риігет зопііи яиаШ ип§и1а сатрит;

и Сенеки, который хочетъ поразить, подавить слу-

шателя и въ двухъ словахъ характеризуетъ двухъ совершенно различныхъ дйствующихъ лицъ:

Сопсесіе тогіет.

5і гесизагез, багет.

Ни одинъ итальянскій трагикъ не долженъ отнын^ изображая высшую степень страсти или ужаса, вкладывать въ уста своихъ героевъ стиховъ, которые ничмъ бы не напоминали изумительныхъ, величавыхъ строфъ нашего эпика:

СЬіаша §1і аЪііаіог (ЗеИ’ошЬге еіегпе II гаисо зиоп сіеііа іагіагеа ІготЬа.

Убжденный въ глубин души въ необходимости сохранять междзт этими двумя стилями существеннз^ю разницу, что для итальянца особенно трудно, такъ какъ онъ долженъ создать ее, не выходя изъ того же метра, я очень мало подчинялся мнніямъ пизанскихъ мудрецовъ въ томъ, что касалось самой глубины драматическаго искзю-ства и стиля. Но за то терпливо и смиренно прислзт– шивался ко всему въ ихъ зютахъ, что касалось чистоты тосканскаго нарчія и грамматики вообще, хотя, надо сказать, даже въ этомъ тосканцы нашего времени далеко не безупречны.

И вотъ, наконецъ, меньше, чмъ черезъ годъ посл представленія моей „Клеопатры*1, я сталъ авторомъ трехъ новыхъ трагедій. Чтобы быть вполн искреннимъ, я хочу здсь признаться, изъ какихъ источниковъ я извлекъ ихъ. Нсколько лтъ тому назадъ я читалъ романъ „Донъ-Карлосъ “—аббата Сенъ-Реаля, и мой Филиппъ, французъ по рожденію, явился отголоскомъ этого чтенія. „Полиникъ** также галлъ: я извлекъ его изъ „Братьевъ-враговъ** Расина. „Антигона**, первая изъ моихъ работъ, незапятнанная иностраннымъ происхожденіемъ, зародилась у меня, когда, я читалъ двнадцатую книгу Стація въ перевод Бентивольо, о которомъ упоминалось выше.

Въ „Полиника** я тоже включилъ нсколько чертъ, заимствованныхъ у Расина, а также изъ „Семи вождей* Эсхила, которые прочелъ съ грхомъ пополамъ во-французскомъ пересказ отца Брюмуа. И у меня япилоеь желаніе на 63'дущія времена не читать чужихъ трагедій раньше, чмъ бзгдутъ окончены мои; въ видзг того, что мн случилось брать уже использованные сюжеты, я хотлъ избжать з'прековъ въ плагіат и заблуждаться или достигать хорошихъ результатовъ самостоятельно. Много читать передъ началомъ собственной работы опасно потому, что невольно можешь зжрасть, и потеряешь свое, если его и имешь. По этой именно причин въ теченіе года я не бралъ въ руки Шекспира (кром того, онъ попадался мн во французскомъ перевод).

Но чмъ боле мой умъ осваивался съ особенностями этого поэта, вс недостатки котораго я изучилъ подъ конецъ, тмъ сильне крпло желаніе воздержаться •отъ чтенія его.

Едва закончилась моя „Антигона11 въ проз, какъ, воспламененный громомъ Сенеки, я задзтмалъ одновременно дв трагедіи, родственныя по ^уху, „Агамемнона" и „Ореста".

И все же, мн кажется, что на нихъ нельзя смотрть, какъ на воровство у Сенеки.

Въ конц іюня я оставилъ Пизу и направился во Флоренцію, гд прожилъ весь сентябрь. Тамъ я приложилъ вс усилія, чтобы овладть разговорнымъ языкомъ, и благодаря каждодневнымъ бесдамъ съ флорентинцами цль моя была отчасти достигнута. Съ этой поры я началъ думать почти исключительно на этомъ нарчіи, столь изящномъ и богатомъ; это первое и необходимйшее з’словіе, чтобы хорошо писать на немъ.

Во Флоренціи я вторично переложилъ въ стихи „Филиппа" съ начала до конца, не заглядывая въ прежніе стихи, и руководствуясь лишь прозаическимъ текстомъ. Но подвигался я такъ медленно, что нердко мн казалось, что я иду не впередъ, а назадъ.

Въ одно августовское утро, въ кругу писателей, кто-то случайно напомнилъ мн историческій анекдотъ о донъ-І'арсіа, убитомъ рукой его отца, Козимо і-го. Я былъ потрясенъ, и такъ какъ этотъ фактъ не былъ опубликованъ въ печати, я досталъ манускриптъ разсказа, хранившійся въ общественныхъ архивахъ Флоренціи. И съ того дня я задумалъ трагедію. Я долго корплъ надъ злоползучными римами; во Флоренціи у меня не было цензора друга, который могъ бы замнить мн Тана и Пачіауди; однако, у меня хватило разсзщительно-сти, чтобы никому не давать копіи этихъ стиховъ, и достаточно скрытности, чтобы декламировать ихъ лишь изрдка. Я не впалъ въ отчаяніе отъ малоз’спшности своего писанія; напротивъ, пришелъ къ заключенію, что-надо не переставая читать и выучивать наиззгсть образцы поэзіи, чтобы освоиться съ поэтическими формами.

Въ теченіе лта я утопалъ въ стихахъ Петрарки,. Данте, Тассо, я прибавилъ къ нимъ цлыхъ три псни Аріосто, з’бжденный глзубоко, что неизбжно настанетъ день, когда вс эти формы, фразы, выраженія встанутъ въ моемъ мозгу, слившись воедино съ моими собственными мыслями и чзтвствами.

Глава III.

Я УПОРНО ПРЕДАЮСЬ САМЫМЪ НЕБЛАГОДАРНЫМЪ ЗАНЯТІЯМЪ.

Въ октябр я вернзоіся въ Тзщинъ, но не потомзг, что считалъ себя достаточно т о с к а н и з и р о в а н н ы м ъ, а лишь по той причин, что не принялъ заране всхъ необходимыхъ мръ, чтобы остаться подольше вн дома. Много другихъ легкомысленныхъ мотивовъ заставляло меня возвратиться. Въ Турин оставались мои лошади, о чемъ я не могъ забыть. Страсть къ лошадямъ съ давнихъ поръ боролась въ моемъ сердц съ неменьшей страстью къ музамъ, и лишь спзтстя годъ она затратила свою остроту. Съ другой стороны, мои занятія и слава не завладли мной настолько, чтобы не жалила меня по време-

намъ жажда развлеченій. Много имлось причинъ для перезда въ Туринъ, гд у меня былъ хорошій домъ, разнообразныя связи, сколько угодно лошадей, и друзей и забавъ больше, чмъ нужно. Несмотря на это, зима не внесла замедленія въ ходъ моихъ занятій. Наоборотъ, я расширилъ границы своихъ обязанностей и длъ. Одолвъ всего Горація, я читалъ, размышляя надъ каждой строчкой, много другихъ писателей, и въ числ ихъ Саллюстія.

Изящество и точность этого историка мн настолько, пришлись по сердцу, что я серьезно взялся за переводъ, его произведеній, и въ теченіе зимы привелъ его къ концу. Я безконечно много возился съ этой работой, передлывалъ, исправлялъ—пожалуй безъ особой пользы для самого произведенія, но съ несомннной выгодой для себяі она помогла мн лучше усвоить латынь и сдлала боле искуснымъ въ обращеніи съ итальянскимъ языкомъ.