Чтение онлайн

— Ой, это вы выступаете по телевизору?

— Я.

— Да вы что? Правда? Надо девчонкам сказать!

— Пожалуйста, не говорите девчонкам, они меня уже раз отсюда выгоняли.

— Пишите заявление, укажите, что по жизненным показаниям. Ничего не обещаю. Позвоните по этому телефону через две недели.

Когда через две недели я набрала заветный номер, какой-то мужчина, подавляя зевок, сказал, что право получать бесплатно лекарства мне вернули. Господь совершил чудо: позже мне сказали, что я была единственной в Питере, кто добился невозможного. Выходит, ни дачу взятки, ни вранье (ведь это не меня, а мою сестру показывают по телевизору) Господь за грехи не считает... А свою сестру я называю про себя «сестра моя — жизнь».

Умирать, но не сдаваться

Алчность

Эдуард Дорожкин

Нынешний кризис выявил несколько интересных подробностей русского национального характера — не столь очевидных в сытое мирное время.

Во-первых, денежка водится у всех — и особенно у тех, кто любит порассуждать о собственной нищете и невостребованности. Во-вторых, как сын грустит о матери, так мы грустим о деньгах: они у нас одни. Я с удивлением обнаружил, что падение индекса РТС в кризисные дни волнует значительно больше, чем здоровье близких и даже свое собственное. «Не могу уйти с работы, не посмотрев, чем открылась Америка», — констатирует работник компьютерного отдела, сидящий через стенку. Уж, казалось бы, ну ему-то какое дело до падения котировок на американских биржах — ан нет, туда же. И третье: как всякая подлинная страсть, стяжательство не подчиняется законам разума — привычные рыночные законы у нас не действуют, отступают перед напором настоящего чувства.

Признаки этого легкого безумия, сродни тому, которое писатель Довлатов нашел в своем герое Эрике Буше, наличествовали, впрочем, всегда. Взять хотя бы самую человеческую составляющую рыночных отношений — куплю-продажу недвижимости. Уже третий год в платных и бесплатных изданиях про недвижимость болтается один уникальный объект — сорок соток реликтового соснового бора в самом востребованном поселке ближнего Подмосковья, название которого известно настолько хорошо, что просто не хочется лишний раз упоминать его всуе. Я отлично знаю хозяйку участка: это умнейший, образованнейший, нежный, честный, милый, бесконечно обаятельный человек, принадлежность к советской элите умело маскирующий легким богемным напылением. И такой же удивительный у нее земельный надел — вековые сосны, папоротники, ландыши, жасмин — настоящее утро в сосновом лесу. Наблюдатели, как выразилась бы газета «Коммерсант» времен В. Яковлева и М. Соколова, недоумевают, отчего такой фантастический объект никак не найдет нового собственника, который быстренько превратит это дивное сосновое утро в темную ночь, где только пули свистят по степи.

А я расскажу. Как только появляется реальный кавалер, претендент на сосны, стороны усаживаются за стол переговоров. Убедившись в том, что намерения у покупателя серьезные и он готов вытащить из кармана аванс, хозяйка сворачивает переговорный процесс — и на следующий день объявляет новую цену, на 10-20 процентов выше той, по которой объект был выставлен. Покупатель бранится, топочет ножонками, шлет виртуальные проклятия в адрес этой «...ной интеллигенции» — и находит невесту, может, и попроще, зато посговористее. И так — уже три года. Я как-то, на правах старого знакомого, почти друга, спросил у хозяйки, зачем она так издевается над своими риэлторами, над покупателями, рискует, в конце концов, собственной репутацией: ведь мир маленький, и рано или поздно об этих фортелях узнает и ближний круг. «Я не позволю загнать себя в нищету», — был ответ. Замечу, что последний по времени загон в нищету должен был произойти путем передачи на руки инсургентке 12 млн долларов США — но враг не прошел и на сей раз.

Такой способ торговли недвижимостью, довольно обычный для российского рынка, имеет и свое название — «до первого покупателя». На руку продавцам играет и российское законодательство, наглухо защищающее старого собственника от притязаний потенциального покупателя. Даже если продавец принял аванс, он может в любой момент «передумать», попросту вернув деньги. Покупатель такой возможности лишен: если передумает, об авансе придется забыть. Во Франции, скажем, покупателю дается неделя на то, чтобы тщательно обдумать свое решение, — в течение этого времени деньги как бы ничьи, они лежат на счету риэлтора или нотариуса.

Казалось бы, Его Величество кризис должен был решительно переломить эту ситуацию, вразумить хозяев, подстегнуть их к точным, выверенным шагам. Заставить прекратить дурацкую игру в «продаю — не продаю». И, конечно же, как ни крути, а снизить цены. Это вообще так просто: спрос упал, предложение выросло — ясные, понятные сценки из «Капитала». Не тут-то было. Сводки с рынка недвижимости совершенно не соотносятся с вестями из финансового мира. Пока инвестбанкиры, просто банкиры, продавцы автомобилей, страховщики и крупные застройщики роняли скупую слезу над биржевыми сводками, продавцы-частники обдумывали, на сколько же повысить цену, чтобы не продешевить. Некоторые даже взяли тайм-аут, чтобы скушать «Твикс»: по примеру Коробочки, решили сначала разведать, что к чему да почем. Предложение затихло, упав на 11 процентов, а затем выплеснулось вновь — с еще менее гуманным «ценником».

За примером далеко ехать не надо. В писательском поселке Переделкино, рядом с Аверинцевыми-Карагановыми-Сидоровыми-Серебряковыми, уже некоторое время стоит бесхозным участок, 27 соток. По моим сведениям, которые обычно точны, как хрономерты с невшательских мануфактур, пару лет тому назад некто Фаина, владевшая землей по счастливому праву наследования, «уступила» (есть такая очаровательная формулировка: не продала, а именно «уступила» — и в ней тоже видно отношение наших продавцов к покупателям) надел большому инвестору. Инвестор выждал некоторое время — и снова выпустил товар на рынок. Участок получается не то чтобы совсем правильной формы — скорее вытянутый, к тому же с частичкой дома, малопригодной для элитного проживания, ожидаемого обычно покупателями земли по 87 тысяч долларов за сотку. И тут грянул кризис. Воспользовавшись удобной, как нам казалось, ситуацией, мы с друзьями сколотили пул для покупки этой самой частички с 7 сотками. И, готовясь к роли спасителей — потому что рынок встал, никаких продаж нет и пока не предвидится, принесли инвестору свое предложение. Инвестор думал минуту: «Хорошо. Я продам вам 7 соток. По 150 тысяч за сотку». «Отчего же по 150?» — совершенно ошалев от такого поворота, спрашиваем мы. «На дворе кризис», — нашелся инвестор.

Эта ситуация напомнила мне историю про то, как Никита Михалков прирезал к своему участку на Николиной Горе соседские сотки. Пришел к соседям, попросил продать немного земли. Те согласились. Начали оформление. Наконец дошли до разговора о цене. Михалков (все-таки не зря его любят женщины и дети!) предложил максимальную по тем временам — 20 тысяч долларов за сотку. «Тридцать», — ответили продавцы. Михалков им: как же тридцать, если цена — двадцать? «Но вам же, Никита, нужны именно наши сотки, — вежливо ответили соседи. — А наши стоят по тридцать». Вот он, русский рынок недвижимости, осмысленный и беспощадный.

Мой сосед сверху, Карл Степанович, — вроде не никологорец, однако приемами ведения боя владеет вполне. За 34-метровую «однушку» он просит 650 тысяч долларов США без торга. Отчего так умопомрачительно много? Оттого, что продает «не просто так — буду покупать виллу в Португалии». Но на рынке-то стагнация, риэлторы в бессрочном неоплачиваемом отпуске. И в Португалии, кстати говоря, — тоже. Не будет ли подвижек? «Смешно об этом даже говорить. Если до января не отдам (именно так: не „не уйдет“, а „не отдам“, тоже характерная примета. — Э. Д.), выставлю за 700. Сам понимаешь, не хочется терять такую вещь за бесценок». И что тут возразишь? Кризис? Пожалуй, нет аргумента комичнее, чем этот.

Шла Саша по шоссе

«Однажды в провинции» Кати Шагаловой: русский «Трамвай „Желание“»

Денис Горелов

Шестьдесят лет назад трамвай «Желание» довез томную рафине Бланш Дюбуа до конечной остановки. Утраченных грез, склеенных мечт, насилия и дурдома. То, чего она так восторженно трусила последние двадцать лет, сбылось: ее трахнул неандерталец, — и бедное сердце рабы любви не вынесло. Америка ранних 50-х жила революцией мидл-класса, скрывая за громкой вывеской трудное окультуривание зажиточной черни. Медленно вырождающиеся в замкнутых мирах элиты предвкушали нашествие варваров — и гей Теннеси Уильямс наилучшим образом выразил это нервическое вожделение: вот придет пролетарий-пассионарий и всех оприходует. «Нет! Нет! Нет! Нет!» — театрально восклицала Вероника, театрально хлеща по щекам демонического насильника. Уйди, чудовище. Не для тебя цвела.

Вот ты какой, цветочек аленькый. Гы.

В противовес Бланш, звучащей неудачным сценическим псевдонимом, троглодита звали Стэном Ковальски. Русское ухо польской фамилией не испугаешь, но для американцев она значит самое нижнее дно, тартар социальной лестницы. Дикая Россия от веку поставляла Штатам преимущественно Ганфов с Церковерами, и эти знакомые имена котировались там неизмеримо выше. Образ же пролетарской слободы воплощал именно поляк, и ни грана шляхетской пышности не слышалось американцу в его длинных прозвищах — только чавканье жвачки, пивной регот и пристальный, животный взгляд непуганого «естественного человека». Дебютант Брандо смачной победительной повадкой пленил отмирающие классы и породил повсеместную моду на тишотки — до «Трамвая» их носили под рубашку. Потные подмышки стали эмблемой демократического десятилетия.