Чтение онлайн

Я знаю. Потому молчу. Святейший То усмехнулся.

— Вернув Тасталу, он взял дань серебром. Многие не смогли ее уплатить — тогда он позволил вместо монеты отдать сына, дочь или кваггу. И меня отдали. Впрочем, ненадолго — ведомый жаждой свободы, ночью я выскользнул и вместе с караваном беженцев пробрался в Кважье Копыто. Несправедливость ослепила меня, нищета растоптала, а нравственное падение людей вдохновило. Я — не хуже них. Я способен на большее.

Он повернулся ко мне и лицо снова освещает добрая улыбка.

— Ты спас целый город, Аджо. И я спасу. Потому что только ты знаешь, как победить Буру.

— Буру?.. — Встрепенувшись, смотрю на него. Святейший То кивает.

— Долго же ты спал у Мунаша. Сейчас я расскажу, что ты пропусти…

***

Унати, мой верный друг, в тот момент стоял подле Саггота в зале первенцев. Пусть он кажется омерзительно женственным для мужчины, но его удивительные таланты в счете нужны всем. Урожденный бваной, он снискал презрение за работу, выполнять которую должно мхарану. Впрочем, это убило в нем высокомерие ему подобных и позволило в тот злополучный день присутствовать во дворце по левую руку от Саггота, докладывая о совещании первенцев мне.

Как сейчас помню, его лицо скривилось, когда он вспоминал речи каждого из трех первенцев. Первый поведал о резне в Каменном плато, второй — о войне в западных ганань, что лежат за землями Шугабы, а третий — о положении дел во дворце Кхато. Но затем слово взял Буру. Он встал и глаза его пылали злобой. Приближенные в капюшонах за его спиной почтительно поклонились.

— Братья мои, пришел я с Запада, где ратный подвиг предотвратил бойню. Минуя многие города, явились лунные твари в сердце пограничья — в Желтоцветье. Они обошли заставы, они пришли нежданно, ибо ведомы были чужой злой волей. Предательство было взращено в сердце Клалвы и гнев наших предков божественным ветром падет на голову нарушившего клятву, данную своему сюзерену.

В этот миг приближенный Буру сорвал капюшон — под ним было лицо Адед Клалва, правой руки Курусы Фарусида, Гана Великой Тонго.

— Именем Повелителя, именем чести великого клана Клалва, именем клятв наших предков, я повелеваю вам, братья, немедленно низложить Саггота до священного суда Повелителя. — Провозгласил Буру.

Тишина обрушилась на зал — никто не посмел возразить, но никто не решился обнажить меч. Лишь когда за рукоятью потянулась Адед, Саггот встал с кресла и на его лице теплилась улыбка.

— Если совету первенцев угодно меня низложить, я, раб наших традиций и свидетель нашего закона, подчинюсь воле родичей. — Проговорил он, а после взял паузу и закончил. — Но я правил Клалва годами и достоин уважения к себе. Пусть буду под конвоем — но спать буду в покоях. Пусть буду судим — но доказанная невиновность позволит мне избираться хозяином клана.

— Да, брат. — Ответил ему Буру. — Так и будет.

***

Чакайд Хан, тот парнишка в шрамах, удивительный мальчуган! Я его знаю с детства, ибо с детства он драчлив донельзя. Как ты, быть может, догадался, он трудился на посту стражника — в титуле десятника, пока назначенный Буру сотник его не изгнал. Под началом Чакайда были младшие сыны вассалов Клалва — достаточно близкие и верные, дабы, обласканных, держать подле себя, но не настолько родовитые, чтобы быть еще ближе. Чакайд — вздорный малый, участник многих схваток, справедливых и бесчестных, но выходящий из каждой победителем. Достойный боец, ненавидимый собственным родом за презрение к традициям. Его способность видеть честь за пределом символов и клятв — то, что я в нем разглядел и то, что привело его к Рабам Раввы.

Он сторожил Саггота и видел предостаточно. Низложенного хозяина все еще любили и почитали — на поклон приходили кузены и дети, жены и наложницы, слуги и вассалы. Миловалась с ним даже племянница — моя возлюбленная Бэл. Дни в ожидании суда летели для него легко — Сагготу не чужд аппетит до еды, пульке и женщин. Но особое удовольствие доставил ему визит Бэл — они долго болтали о чем-то за закрытыми дверями и Чакайд услышал достаточно, чтобы нарисовать полную картину и доложить о том мне — то, о чем промолчала даже моя возлюбленная.

Куруса Фарусид прибудет в Кважье Копыто через два месяца. С гвардией.

***

Дубаку — чернь, рожденная на Чердаке задолго до того, как наш общий дом получил свое название. Не смотри на смердящие верблюжьи доспехи — они не раз защищали старикана на улицах. Он годами служил в страже, храня порядок, и добился расположения к себе семьи Хан. Покойная матушка клана распорядилась о его назначении воспитателем, дабы старый вояка вдолбил в душу Чакайда уважение к закону и способность постоять за себя. Пусть бесхитростный взгляд тебя не обманывает — ум у старикана на месте, ибо он — моя правая рука.

Дубаку воспитывал поколение Рабов Раввы, превращая толпу бесхребетных уличных воришек в армию, каждый солдат которой способен себя защитить. Его усилиями мы живем в достатке, ибо теперь священная подать стекается не в загребущие лапы Мунаша, а в казну Святого Пути.

Дубаку многое донес мне — его соглядатаи достали сведения из разных источников. Уши старикана есть и в Белом Гнезде, и в Желтоцветье, и в Чаше-на-Роднике, и, конечно же, в Кважьем Копыте. Он рассказал о Ннамбди, о Зарбенгу, об Олэйинке и… Готто.

Буру вновь призвал к себе Олэйинку, сделав своей приближенной телохранительницей. Ннамбди ныне десятник, а Зарбенгу — сотник стражи. Буру оттолкнул от себя многих родичей, наделив верных себе рабов высочайшими званиями. Псы Зарбенгу по его приказу обыскивали трущобы, переворачивали невольничьи рынки вверх дном и даже вломились в Костяную Обитель. И они не скрывали, кого ищут — верного раба Буру, Аджо из Желтоцветья.

***

Абиг — так зовут моего учителя. Его история полна тайн, которые ты не узнаешь. Именно он нашел меня, воспитал и вырастил. И поведал такое, от чего сердце затрепетало, а душа взлетела в небеса. Аджо, можно жить иначе. Скажи мне, заблудшая душа, ты никогда не задумывался о природе вещей — почему бваны правят, а землепашцы пашут, почему Кхато — хозяин всего сущего и весь мир ему служит? Я отвечу — потому что Равва создал мир справедливым, а люди искривили его. Мы живем во лжи, когда надо осознать истину. Как мне поведал ее Абиг, так я поведаю ее тебе.

Давным-давно, когда Кхато был человеком, а не титулом, древнейший из шугаб, древнейший из патриархов, провел священный ритуал богоравности над ним. Лживые мтавы Востока твердят, что так они короновали Кхато на царствие и вверили свои судьбы в его длани. Но праведные мудрецы Запада знают, что тот ритуал величественен и неповторим, ибо человечество впервые взяло на себя право сотворить себе хозяина. С того мгновения люди властны над героями, а не герои над людьми. И мы, чернь, должны властвовать и править, писать законы и вручать титулы. Шугаба — первый среди мтав, избираем великими мтавами. Те же назначают себе преемников и правят землями, сравнимыми с владениями Клалва. Мтавы, в свою очередь, вырастают из аколитов, коими становятся дети простых людей из сел, деревень, городов.

А как же бваны? Братство Лун, Братство Белого Копыта, Братство Чащи — лишь немногие из тех, кто преклонил колено перед Шугабой.

Абиг поведал мне истину и я делюсь ею с тобой. У нас два месяца, чтобы поднять знамя истины, знамя Святого Пути. Народы Клалва будут свободны и только люд будет решать ее судьбу. Ты со мной?

***

Кувшин опустел, я смотрю ему прямо в глаза. Святейший То ждет от меня ответа.

— Да. — Моргнув, отвечаю. — Я с тобой.

***

С того разговора прошел месяц. Я обнимал друзей То, обедал с ними, мы вместе пили и мяли девок. В дружеском поединке наши с Чакайдом мечи танцевали, в добросердечном споре обсуждалась природа божественности героев с Абигом. Эбеле пропала и мой козырь растворился в небытие — я встретил не круглоголового юнца, а заряженного враждебной силой богатыря. Повелитель Рабов Раввы оказался гораздо умнее и опаснее, чем я мог предполагать. Безуспешные поиски возлюбленной То дали плоды — вместо шантажа полезнее оказалось держать Святейшего в неведение. Дубаку нашел и пытал тех, кто видел Сепу с пленницей и доложил, что пути похитителя теряются на Чердаке. Святейший безутешен и безумен — паства напугана, растеряна и потеряна. И тут на пьедестал встаю я.