Чтение онлайн

– Ну почему же не понять, - спокойно возражает Кузьмич.
– Нам всякие души приходится понимать. Поймем и вашу.

Интересно, неужели Мушанский искренне считает, что кто-то погубил его выдающийся талант, или это зависть, обычная зависть человека, сознающего свою бездарность? В жизни встречаются, как вы знаете, оба варианта. Но есть и третий. Разглагольствования о загубленном таланте нужны только для прикрытия, а о чужой, притом всеобщей безнравственности - для оправдания своей. Мелкой, пакостной душонке без этого невозможно существовать.

– Ладно, - говорит между тем Кузьмич.
– Хватит насчет театра и таланта. Теперь вопрос по другой линии. Раньше вы занимались квартирными кражами, так?

– Допустим, - снисходительно соглашается Мушанский.

– Почему вы теперь занялись кражами в гостиницах?

– Я?..
– очень естественно удивляется Мушанский.
– Вы меня с кем-то путаете.

– Может быть, с Жорой Кротковым?
– усмехается Кузьмич.
– Супруги Худыш уверены, что вы Кротков.

– Неостроумно, - сухо отрезает Мушанский.

У него заметно портится настроение.

– А разве остроумно отрицать то, что мы уже знаем?
– спрашивает Кузьмич.
– Вы должны были бы это сразу понять.

– Ничего я не желаю понимать, - с вызовом отвечает Мушанский. Повторяю, вы меня с кем-то путаете.

– Нет, мы вас ни с кем не путаем, - Кузьмич качает головой.
– Вас опознают работники всех московских гостиниц, где вы побывали. А потом мы отвезем вас в Ленинград и Харьков. Там вас тоже опознают, будьте уверены. У вас очень запоминающаяся внешность. И преступления тоже. Особенно последнее.

Я замечаю, как у Мушанского начинают нервно подергиваться уголки рта.

– Да-а, - невозмутимо продолжает Кузьмич.
– Последний раз вы пошли на убийство. А потом у вас появился и пистолет.

– Толпа!
– со злостью кричит Мушанский.
– Толпа может довести личность до крайних мер самозащиты. И тогда личность берется за оружие! Понятно вам это?!

– Ну если каждая личность будет браться за оружие, - говорит Кузьмич, что получится?

– Я говорю не о каждой личности, - Мушанский презрительно пожимает плечами.
– Я говорю о личности с большой буквы.

– Большая буква начинает слово, которое требует уважения, - говорит Кузьмич спокойно.
– Имя каждого человека пишется с большой буквы. Но можно лишиться уважения и остаться только с большой буквы.

– Чьего уважения, разрешите узнать?
– иронически осведомляется Мушанский.

– Людей. Больше ждать уважение не от кого.

Мушанский пожимает плечами, всем видом своим демонстрируя глубочайшее презрение.

– Ладно, - говорит Кузьмич, - хватит кривляться. Пока что вы вор, Мушанский. Самый обыкновенный вор. И это слово никогда еще не писалось с большой буквы... как и слово "убийца".

– Я не убийца!..
– кричит Мушанский и стучит кулаком по столу.

– Мы еще дойдем до этого эпизода. А пока что вы признаете шесть краж по Москве?

Мушанский резко поправляет:

– Пять!

– Какие же пять вы признаете?
– спокойно осведомляется Кузьмич.

Мушанский торопливо перечисляет первые пять краж. Это он "берет на себя". Деться тут некуда, он понимает. Но почему он "не берет" шестую? Конечно, там еще и попытка убийства. Но ведь деться от нее тоже некуда.

Все это, видимо, понимает и Кузьмич.

– А шестая?
– спрашивает он.

– Шестой не было, - решительно заявляет Мушанский.

И тут я вспоминаю исчезнувшего жильца того "люкса". Вспоминаю, что мы так и не знаем, что взял в этом "люксе" Мушанский. И вменить ему ту кражу пока невозможно. Но откуда это может знать Мушанский?

– Вы были в той, шестой гостинице, - говорит Кузьмич.
– Вас там видели и запомнили. Хорошо запомнили. Вы там впервые решились на убийство.

– Это не убийство!.. Я не хотел убивать!..
– снова кричит Мушанский, и в больших черных глазах его мелькает страх.
– Это просто... самозащита, если угодно!.. Я не хотел! Не хотел, понятно вам?!

– Ладно, - говорит Кузьмич.
– Всем этим займется следователь. Мне вы скажите только вот что: какие вещи вы взяли в шестой гостинице, в том самом "люксе", где вы напали на женщину? Вы же понимаете, что это вам ничем дополнительно не грозит. Кражей больше, кражей меньше. У вас и так их хватает. К тому же вы уже все равно признались, что в номере-то были. Ведь были?

– Был...
– выдавливает из себя Мушанский.

– Что же вы там взяли?

– Ничего не взял.

К моему удивлению, он неожиданно приободряется.

– Ну, ну, - говорит Кузьмич, - я же вам сказал...

– Я превосходнейшим образом понял, что вы мне сказали.

Мушанский разваливается на стуле и просит еще одну сигарету.

Он снова принимается разыгрывать какую-то очередную роль. Момент ему кажется самым подходящим. Еще бы! Мы чего-то не знаем, а вот он знает, и, если ему заблагорассудится, он скажет. А не захочет, так и не скажет. И мы ничего тут поделать не можем.

Кузьмич остается, однако, невозмутимо спокоен.

– Почему же вы говорите неправду?
– спрашивает он.

– Я говорю чистейшую правду, - отчеканивает Мушанский таким тоном, будто он никогда еще в жизни не лгал, и ему оскорбительны подозрения.

– Значит, испугались того, что случилось, и, ничего не взяв, поспешили удрать, так, что ли?
– снова спрашивает Кузьмич.

– Я? Испугался?

Мушанский дает понять, что ему наносят новое оскорбление. Отвратительно это фиглярство, и я удивляюсь, почему Кузьмич не поставит его на место.

– Тогда почему же вы ничего не взяли?
– с непонятным мне терпением продолжает спрашивать Кузьмич.

Что ему надо? Почему он все время кружит вокруг этой кражи? Оставил бы все это следователю, тот наверняка и сам докопается. По лицу Игоря я вижу, что и он не может понять этой настойчивости.

– Почему не взял?
– небрежно переспрашивает Мушанский и аккуратно стряхивает пепел сигареты.
– Жалкие тряпки, больше ничего не оказалось у этого господина.

Он брезгливо морщится.