Чтение онлайн

Разговор окончательно разонравился. Единственный плюс, что от слёз в моих глазах не осталось ни следа. Теперь они источали сплошное негодование.

— И говоришь ты мне всё это потому что?.. — прищурилась.

— Когда я отбуду в Дархольм, Адриан — единственный, кому ты можешь доверять. Несмотря на все его увлечения.

— Звучит странно, с учётом, что ты сам не желал моей причастности к придворной жизни.

— Я и сейчас не хочу этого. Но если вдруг что-то случится, пока меня нет, император поможет. Хочу, чтобы ты помнила об этом.

— То есть тот факт, что Его величество предложил мне своё покровительство, то есть вакансию его фаворитки, тебя не смущает? — не смогла удержаться.

Я ожидала чего угодно в ответ, вплоть до очередных сотканных из тьмы крыльев и чёрных вен на помрачневшем лице супруга, но точно не того, что он отстранённо произнесёт:

— Ты же отказалась.

Нет, с одной стороны логично. И мне даже льстило, что муж настолько доверяет мне. Но это в любом случае не спасло от того, чтобы я наконец заткнулась и перестала язвить насчёт обсуждаемой нами личности, который глава самой великой империи на континенте.

— Вряд ли его это останавливает, — скривилась.

— Прежде отказов он не получал, — улыбнулся Аэдан.

А я так и застыла с приоткрытым ртом на секунду.

— Ещё буквально вчера ты пришёл в бешенство от одного только образа приближающегося ко мне лорда Грейстоуна, а теперь так спокойно рассуждаешь на похожую тему, только с участием Его величества, — прищурилась повторно.

— Адриан никогда не вломится в твои покои, если ты сама его не позовёшь, — привёл доводом к своей реакции Аэдан Каин.

Стало ли мне спокойнее? Как ни странно, стало. Сразу, как только мужская ладонь скользнула к запястью, ласково погладив символ бесконечности, запечатлённый на нём.

И только тогда я заметила, что брачная метка сменила свой оттенок. Она стала более насыщенной, словно ожила. Чёткий тёмный контур, пульсирующий в такт сердцу, напоминал очертания Левого и Правого — моих теней, всюду следующих за мной.

Я невольно вдохнула глубже, и холод внутри меня уступил место теплу — простому, тихому, но невероятно сильному.

Фаэтоны замедлили ход. Звон колоколов постепенно стихал позади, его сменил новый звук — мерный ритм волн, разбивающихся о камни. Воздух тоже изменился: в нём явственно пахло солью, влажной тиной и морской свежестью. Сквозь окна фаэтона открывался вид на просторную набережную, уходящую вдоль линии горизонта. Город позади растворялся в тумане, а впереди раскрывалось море — огромное, тяжёлое, безмолвное. Солнце склонялось к закату, и его свет ложился на воду золотыми дорожками, будто сама природа готовилась стать частью прощания.

Процессия свернула с мостовой на пирс, отсюда виднелись высокие мачты кораблей, украшенные траурными полотнищами. Моряки стояли на палубах в полном строю, их фигуры казались тёмными силуэтами на фоне алого неба.

Колёса фаэтонов глухо застучали по деревянным настилам пристани и вскоре остановились. Дверцы открылись. Дворецкий поспешно выстроил всех служащих, и воздух наполнился едва уловимым шумом множества шагов. Лакеи осторожно подняли урну, и нянюшка шагнула за ними, всё так же прижимая руки к груди, словно не хотела отпустить ни праха, ни воспоминаний.

Я вышла вслед за Аэданом. Соль моря быстро наполнила лёгкие, волосы зашевелились от ветра, платье чуть прилипло к ногам. С каждой секундой холод заката всё глубже пробирался под кожу, но рука мужа не отпускала мою, и это тепло не позволяло дрожи вырваться наружу. На побережье уже собрались моряки армады, офицеры, лорды и горожане, рискнувшие последовать за траурной процессией до конца. Люди выстроились широким полукругом, оставив нам дорогу к самому краю воды, туда, где был установлен высокий чёрный помост. На нём мерцали свечи в серебряных подсвечниках, колыхающиеся от ветра, и всё пространство вокруг словно задержало дыхание в ожидании.

Волны перекатывались у самого берега с низким, тяжёлым шумом, их ритм вторил барабанам, что звучали позади, но теперь казалось, будто само море отбивает траурную поступь. Закатное солнце уже касалось линии горизонта, окрашивая воду в густой алый цвет, словно в нём растворялась чья-то кровь. Урну установили на высокий помост, покрытый чёрным сукном. Серебряные завитки на её крышке блеснули в последних лучах, и моё сердце сжалось так сильно, что дыхание перехватило. Нянюшка поднялась рядом и, как в детстве Сиенны Анабель, протянула ко мне руку — дрожащую, холодную, но такую знакомую. Я сжала её пальцы, и в груди на миг снова стало теплее.

Толпа окончательно смолкла. Даже крики чаек улетели прочь, словно и они почтительно замерли.

Вперёд выступил Аэдан. Его чёрный мундир, отливающий золотом на петлицах, казался воплощением самой ночи. Голос мужа прозвучал низко и ровно, но в каждом слове слышалось больше, чем просто формальные слова прощания:

— Сегодня мы отдаём прах Его светлости посла Рэйес морю. Пусть волны сохранят его покой, а память о нём — останется в сердцах живых.

Моряки на палубах кораблей склонили головы, и над водой протянулся единый протяжный гул рогов, в котором слышалась печаль и сила. Император тоже шагнул ближе. Его фигура выделялась, как всегда, и даже среди траура вокруг он выглядел властным. Но голос прозвучал неожиданно мягко:

— Герцог Рэйес служил Гарду с верностью, достойной памяти. Его уход — утрата для всех нас. Но море не забирает, оно хранит.

Левый и Правый за моей спиной распахнули крылья шире, заслоняя меня от чужих взглядов. Но слёзы всё равно нашли дорогу. Императрица, скрытая под вуалью, в отличие от своего монаршего супруга, не произнесла ни слова, лишь её фрейлины зажгли новые свечи у подножия помоста. Их пламя дрожало, словно само разделяло скорбь. И именно тогда холодный голос разрезал вновь сгустившуюся тишину:

— Я ненавидела этого подонка почти всю свою жизнь.

Я вздрогнула. Не заметила ведь, как свекровь оказалась так близко ко мне, практически вплотную. Она стояла прямо, словно высеченная из мрамора, и только дрожь её пальцев, сжавших чёрные перчатки, выдавала волнение. Лицо её также скрывала траурная вуаль, но даже сквозь ткань чувствовалось — эти слова рвались из глубины, где слишком долго копилась горечь.

Наверное, именно благодаря последнему я ничего не сказала ей. Просто позволила продолжить: