Чтение онлайн

24 июня крестоносцы собрались в Кастельнодари, чтобы стать свидетелями посвящения в рыцари старшего сына Симона де Монфора — Амори. Для Симона это был момент особенной важности. Его желание основать новую династию было очень сильным, как это всегда было в тех лишенных местных корней обществах, основанных рыцарями-авантюристами: Утремер (Левант, Заморье), Сицилия, нормандская Англия. Наследственность была символом постоянства, которым больше всего дорожили новоприбывшие. Посвящение в рыцари означало для молодого человека не только вступление в военную касту; оно связывало его с ведением дел его отца, дел, которые однажды станут его собственными. Поэтому рьяный самодержец Филипп Август отложил посвящение сына в рыцари до двадцать второго года его жизни, да и то поставив целый ряд щекотливых условий. Но Симону нужен был его сын-наследник. Кроме того, он думал о пропагандистском значении этой церемонии, торжественном утверждении того, что рыцарство — это церковный орден, а война в Лангедоке — священная война. Он распорядился возвести шатры для гостей на лугу за Кастельнодари, а алтарь установить в открытом павильоне на вершине холма. Здесь находились епископы Орлеана и Осера в великолепных одеждах, а Амори подвели к ним его отец и мать, чтобы вручить ему меч и пояс с алтаря. Окружающие священнослужители разразились пением Veni Creator Spiritus. Амори повернулся, чтобы принять почести крестоносцев как наследник своего отца. Пьер Сернейский, наблюдавший за церемонией сквозь слезы умиления, счел ее религиозный подтекст прекрасным новшеством. В действительности же она ознаменовала собой очередной этап процесса, превращавшего рыцарство в общественный институт, значение которого было церемониальным, а не военным, в еще один инструмент пропаганды войны. Став рыцарем Амори с головой погрузился в свои новые обязанности, так как отец пожаловал ему земли за Гаронной и приказал завоевать те места, которые еще сопротивлялись.

Земли, которые Симон передал своему сыну, были в числе тех, которые Папа приказал ему вернуть их южным сеньорам. Но ровно за месяц до этого Иннокентий отменил свои буллы в столь же суровых выражениях, как и те, что он ранее адресовал Симону и Арно-Амори. Так что в Кастельнодари Симон праздновал не только семейное торжество но и дипломатический триумф. Пять эмиссаров Лаворского Собора прибыли в Рим в марте и были удостоены ледяной аудиенции Папы. Послы Педро II все еще находились в городе, и пользовались таким влиянием, что Федисию и его спутникам потребовалось почти два месяца, чтобы переубедить Иннокентия. Они заявили, что его ввели в заблуждение. Цель крестового похода, утверждали они, была еще далека от достижения. Тулуза, Монтобан и горные крепости Пиренеев все еще укрывали непокорные общины еретиков, подданных южных князей, которых теперь защищал и Педро II. Арагонские послы энергично отрицали это, и на фоне грандиозных пасхальных празднеств в Риме всю весну продолжалась острая дискуссия. Обе группы послов неоднократно вызывались к Папе, и вопрос подробно обсуждался в коллегии кардиналов. Невозможность проведения столь деликатного политического мероприятия на расстоянии была как никогда очевидна, но Иннокентий в конце концов решил поверить Федисию. В резком письме, в котором даже не было обычного вступительного приветствия, он обвинил Педро II в том, что тот обманным образом играет на его неосведомленности. "Мы поражены, узнав о лжи, с помощью которой Ваши послы получили из наших рук буллы в пользу графов Комменжа, Фуа и Гастона де Беарна". Если бы эти князья действительно были верными католиками, они бы искали отпущения грехов и примирения с Церковью; но ни один из них этого не сделал. Поэтому угроза лишения владений должна была оставаться над их головами. Покровители еретиков, заявил Папа, более опасны для веры, чем сами еретики. Иннокентий запретил арагонскому королю вмешиваться в крестовый поход, но он не дал Симону всего, чего тот хотел. Хотя Папа отказался вернуть графам Тулузы, Комменжа и Фуа их земли, он не стал даровать их и Симону де Монфору. Вместо этого он объявил, что вскоре пришлет нового легата — их уже было пять — для рассмотрения жалоб южных князей и политического урегулирования в провинции. Это была крупная, и для Симона крайне нежелательная, уступка Педро II. Более того, приостановив выдачу индульгенций крестоносцам в особенно тяжелый для Симона момент, Иннокентий не собирался их восстанавливать. Он намекнул на возможность новых индульгенций в будущем, если катары продолжат сопротивляться крестовому походу. Но больше об этом ничего не было слышно. Поскольку Симон завоевал почти весь Лангедок, Иннокентий, несомненно, считал, что тот может обойтись теми войсками, которые у него уже были. Папа был слишком поглощен подготовкой к новому ближневосточному крестовому походу, чтобы позволить конкурирующему предприятию процветать во Франции. В сентябре, когда Педро II шел к Мюре, Иннокентий написал декану Шпейерского собора письмо с указанием перебросить всех потенциальных крестоносцев из Лангедока в Святую землю.

После неоднократных перемен в мнении Папы оставалось ясно только одно: королю Арагона запрещено вмешиваться в крестовый поход от имени лишенных собственности князей Юга. Как только Симон получил полный текст буллы, он отправил двух священников в Испанию, чтобы довести ее содержание до сведения Педро II и узнать, намерен ли он подчиниться. Педро уклонился от ответа, но его намерения были очевидны. Он усилил свой небольшой гарнизон в Тулузе и призвал своих вассалов собраться с оружием в руках. Повсюду шла активная подготовка к вторжению в Лангедок. Обстановка на Юге была напряженной. По слухам, Педро имел в своем распоряжении огромное количество наемников. В большинство обнесенных стенами городов прибыли посланцы графа Тулузского, призывавшие горожан изгнать гарнизоны северян. Некоторые из них так и поступили. В Тулузе сократившаяся группа трубадуров, все еще державшихся за угасающий двор Раймунда VI, писала сирвенты в честь арагонского короля, который, как они ожидали, "наполнит поля шлемами и хауберками, копьями и развевающимися знаменами; воскресит гордость, погибшую от рук французских вольных разбойников; ибо справедливость — наш спутник, а их постигнет погибель".

В первых числах сентября Педро II пересек Пиренеи через узкое дефиле перевала Венаск. Симон вывел все свои гарнизоны из района к западу от Гаронны, а арагонцев чествовали в каждом городе, куда они прибывали. Добровольцы стекались в их ряды. В нескольких милях от Тулузы они объединились с небольшими отрядами графов Комменжа и Фуа, а также с огромной толпой ополченцев из Тулузы. Эти последние не пользовались большим уважением как воины, но они привезли с собой провизию, оружие и шесть осадных машин на баржах, которые они отбуксировали вверх по течению от Тулузы. 10 сентября вся союзная армия прибыла под стены Мюре, где тридцать французских рыцарей и небольшой отряд пехотинцев удерживали цитадель для Симона де Монфора. Сила южной армии породила обычные гиперболы, особенно среди северных хронистов, которые стремились доказать, что Бог поддержал своих в предстоящей битве. Но на болотистых равнинах перед Мюре южане выглядели более внушительно, чем были на самом деле. Подавляющее большинство их составляла пехота, которую аристократический снобизм и военная некомпетентность вместе взятые отстранили от активного участия в битве. Испанская конница Педро II насчитывала 800 человек, и еще две сотни ожидались в ближайшее время; контингент Лангедока невозможно оценить, но, возможно, он включал 600 всадников. Таким образом, общая численность кавалерии южной коалиции была примерно вдвое больше, чем у крестоносцев, собравшихся в сорока милях от Фанжо. Среди испанцев многие были участниками битвы при Лас-Навас-де-Толоса, и они не сомневались в успехе. Но жители Тулузы были менее уверены в победе, так как знали стойкость Симона и страшились его мести.

Симон был хорошо осведомлен о передвижениях своего врага. Один из гонцов Педро II, везший письмо с предложением к одной из тулузских дам, был перехвачен его людьми. Симон уже направлялся к Мюре с 700 всадниками, когда гонец принес ему известие о том, что южане осадили город. Сначала он намеревался идти всю ночь, чтобы к утру добраться до осажденного гарнизона. Но его сдержала усталость его людей, а также просьбы группы церковников из семи епископов и трех аббатов, которые надеялись, что Педро II еще можно убедить оставить своих союзников. Прелаты настаивали на том, чтобы подождать в Савердёне, пока в лагерь короля будет отправлена просьба о охранной грамоте. Но Педро ответил, что священники, сопровождающие армию в этом не нуждаются, и оптимистичные планы епископов пришлось оставить. На рассвете следующего утра, 11 сентября, семь епископов собрались в темноте замковой часовни и при мерцающем свете свечей торжественно объявили об отлучении от Церкви предводителей южан, а армия крестоносцев под стенами замка была сформирована в три баталии.

Задержка в Савердёне едва не стоила крестоносцам поражения при Мюре. Днем 11 сентября южане решили штурмовать стены города. Тулузское ополчение, разбившее свой лагерь у Гаронны, к западу от стен, обстреливало нижний город с запада и севера, и крошечный гарнизон северян был вынужден отступить в верхний город. Тулузцы штурмовали разрушенные стены и ворвались в нижний город, яростно преследуя крестоносцев по улицам убив нескольких из них. В разгар атаки армия Симона появилась на дороге из Савердён, на противоположном берегу Гаронны. Плохо обученных ополченцев охватила паника. Хотя они легко могли бы удержать деревянный мост через Гаронну, вместо этого они в смятении отступили в свой лагерь, а Симон без сопротивления вошел в город. Из-за отсутствия надлежащего командования возможность была упущена, но тулузцы не преминули дать своему отступлению оправдание, заявив, что Педро II, как они считали, хотел намеренно впустить Симона в город, чтобы тот оказался в ловушке и попал в плен вместе со всей своей армией.

Однако это поспешное обоснование недостойного бегства почти оправдалось событиями. Южане не знали, что в цитадели был запас продовольствия только на один день и город не смог бы выдержать даже самой короткой осады. Симон знал, что у него есть всего двадцать четыре часа, чтобы победить в бою армию, намного превосходящую его по численности. Епископы видели другой выход. У них не было уверенности в победе в сражении с героем Лас-Навас-де-Толоса, и они предложили еще одну попытку переговоров. Педро II, как добрый католик, мог быть тронут словами легатов; тулузцев, по их мнению, мог убедить их епископ Фолькет, который был с крестоносцами в Мюре. Нашли двух священников, которые выступили в роли послов, но они добились от тулузцев лишь почтительных слов, и король приказал отправить их обратно. Два священника провели всю ночь в лагере противника и вернулись в город перед рассветом следующего утра, 12 сентября. Они нашли епископов, расположившихся в приорстве Сен-Жермер, в состоянии крайнего возбуждения. Король отказал в перемирии для дальнейших переговоров. Но епископы в отчаянии решили послать новую группу священников босиком в лагерь южан, чтобы умолять короля оставить врагов Божьих. Священники отправились на рассвете. Ворота Мюре были оставлены открытыми в ожидании их возвращения и в надежде, что Педро не опозорит себя нападением на город во время переговоров. Но эта уверенность оказалась необоснованной. Не успели священники уйти, как отряд рыцарей-южан подкрался к стенам и на короткое время ворвался в нижний город, а тулузцы обрушили град каменных ядер и стрел на северо-западный угол стен. Некоторые ядра попали в приорство Сен-Жермер, где Симон проводил экстренное совещание с епископами. Они хотели дождаться возвращения босоногих послов, но Симону не терпелось напасть на арагонцев, пока те еще не готовы к сражению. Епископы уступили, и босоногие послы были брошены на произвол судьбы.

Ночью крестоносцы получили подкрепление в лице виконта Корбейля, который привел из Каркассона горстку рыцарей-северян. Теперь общая численность армии Симона составляла около 800 конных и незначительное количество пеших воинов. Симон приказал всем собраться на рынке, в юго-западном углу города, и ждать его указаний. Сам же вернулся в замок, чтобы вооружиться. В замковой церкви епископ Юзеса служил мессу. Симон ненадолго задержался в затемненной церкви, а затем, на виду у осаждающих, вышел на террасу замка, где его ждал конюх с лошадью. Когда он садился на лошадь, ремень стремени порвался, и с другого берега реки Луж донеслась какофония криков и насмешек. На рыночной площади епископ Тулузы, облаченный в мантию и митру, благословлял крестоносцев. Держа в руках распятие он обещал славу мучеников тем, кто падет в бою. Речь Симона де Монфора перед крестоносцами была более прозаичной. Он приказал своим людям идти строем и не растрачивать силы в рукопашной схватке. Было сформировано три баталии: первой командовал Гийом де Контр, второй — Бушар де Марли, а третьей, резервной — сам Симон. Армия вышла из города через Торговые ворота (Sales) и направилась по дороге, ведущей на восток вдоль берега Гаронны. Перейдя реку Луж по мосту Сен-Сернин, крестоносцы оказались перед арагонской армией расположившейся на плоской, заросшей кустарником равнине.

В лагере южан все было не так хорошо. Лидеры коалиции встали рано и посетили мессу. Но Педро II, известный бабник, провел ночь с одной из своих любовниц и был настолько измотан, что с трудом выслушал чтение Евангелия. На рассвете состоялся военный совет. Намерения Симона были неизвестны. Раймунд VI хотел избежать полевого сражения и предложил укрепить лагеря частоколами, как это было сделано при Кастельнодари, и отражать крестоносцев арбалетными болтами, если они попытаются навязать битву. В конце концов армию Симона можно было уморить голодом. Арагонские рыцари из свиты Педро посмеялись над этим планом: "Неужели король Арагона обесчестит себя такой трусостью, которая привела тебя к нынешнему положению?" Педро отверг предложение Раймунда как недостойное рыцаря. Униженный Раймунд удалился в свой шатер, а король и граф Фуа подтянули свои войска на север равнины. Педро выбрал сильную позицию на вершине пологого холма, его правый фланг был защищен ручьем, а левый — широким болотом. По здравой традиции командиры армий располагались в резерве, чтобы их люди не остались без предводителя при первом же нападении. Симон соблюдал ее. Педро — нет. Он сменил свои королевские доспехи на доспехи обычного рыцаря и встал в первую линию. Это было бессмысленное, но обычное тщеславие, которое пятьдесят лет спустя должно было погубить дело Манфреда Гогенштауфена на поле битвы при Беневенто.

У Педро было преимущество в численности и условий местности, но он не использовал ни одно из них. Каждому рыцарю было позволено расположиться в строю со своим конюхом и конным сержантом. Рыхлая масса всадников, без поддержки пехоты и без приказов от командиров, ждала атаки французов. Результатом стало не сражение, а разгром. Первая баталия северян прошла милю по равнине и с разгона обрушилась на испанскую кавалерию. Каталонцы были отброшены "как пыль штормом", а когда они отступили, вторую линию южан атаковала другая баталия северян. Молодой Раймунд, наблюдавший за сражением с холма Перрамон, много лет спустя вспоминал шум, похожий на валку леса, смешанный с воинственными криками "Комменж!", "Арагон!" и "Монфор!". Педро II оказался в самой гуще битвы и будучи повержен на землю кричал: "Я король!". Но было слишком поздно, чтобы его пощадили или взяли живым. В это время Симон во главе резервной баталии, пробравшись по тропинке через болото, атаковал левый фланг испанской армии. В разгар сражения у Симона снова порвался ремень стремени, но он сумел удержаться в седле. Линия построения испанской армии распалась, и, когда распространилась весть о гибели Педро, испанцы повернули и бежали в сторону холма Перрамон, преследуемые большей частью французов. Сражение длилось всего не более двадцати минут. Французские пехотинцы, оставшиеся удерживать город, хлынули на равнину, чтобы добить раненых и ограбить мертвых. Симон искал тело короля Педро II и нашел его уже раздетым мародерами.

Ополченцы Тулузы, не заметив расправы над своими союзниками, начали штурм западной стены города. Епископ Фолькет, наблюдавший за разгромом испанцев со стен цитадели, послал к тулузцам гонца с предупреждением покориться, пока крестоносцы-победители не вернулись с поля боя. В доказательство подлинности послания он отдал гонцу свою мантию. Но тулузцы не могли поверить, что сражение проиграно и вырвав манию из рук гонца, выгнали его из лагеря. Однако весть от епископа быстро подтвердилась, поскольку внезапно появился Симон во главе своей баталии. Тулузцы разбежались во все стороны, но были легко настигнуты и перебиты конными крестоносцами. Многие из бегущих бросились в реку и утонули в ее быстром течении. Немногие из них добрались до барж, пришвартованных у Гаронны, став почти единственными выжившими из большого отряда ополченцев, покинувших Тулузу тремя днями ранее. Для города это была политическая и социальная катастрофа. Почти в каждой семье оплакивали кого-то из погибших ополченцев. Консулам пришлось учредить специальные суды для рассмотрения массы тяжб между наследниками стольких неожиданно погибших людей [22] . Для Арагона же поражение стало страшным ударом. Их король был убит, сражаясь против французских крестоносцев, всего через год после того, как привел к победе испанских. Педро стал жертвой чрезмерных амбиций своей династии за Пиренеями, в то время, когда победа над маврами открыла беспрецедентные возможности на юге, которые мог был использовать энергичный лидер; но наследнику Педро было всего шесть лет, и он находился на положении заложника у Симона де Монфора в цитадели Каркассона. Сам же Симон достиг вершины своего могущества.