Чтение онлайн

Тулуза открывала многообещающие перспективы для проницательного политика. Война усилила напряженность в растущем городе, а его еретическое население пополнилось беженцами из Каркассона и притоков долины реки Од. Но среди врагов Симона в Тулузе было много тех, кто вовсе не был еретиком. Среди них были те, кто был связан с Раймундом VI, и те, кто видел в бесцеремонном поведении Арно-Амори угрозу привилегиям с трудом завоеванным горожанами. Но Фолькет, в отличие от Арно-Амори, знал, как можно разделить своих врагов. Чтобы создать партию Симона де Монфора в Тулузе, он поднял единственный вопрос, сглаживающий классовые и партийные разногласия: ростовщичество. Жертвами христианских ростовщиков становились люди, в социальном плане не имевшие ничего общего между собой: мелкие ремесленники, аллодиальные землевладельцы из глубинки, дворянские семьи, переживавшие не лучшие времена. Церковь самым решительным образом возражала против ростовщичества. Она неоднократно и тщетно просила Раймунда VI ликвидировать его. Теперь Фолькет увидел политические перспективы в том, чтобы действовать самому. Он организовал католиков города в народное общество, которое назвало себя Белым братством. Они носили рясы и кресты и имели право на получение индульгенций как крестоносцы. Члены Белого братства устраивали процессии, выслеживали еретиков и громили лавки ростовщиков. Возможно, именно последнее занятие, а также их дикая ортодоксальность была неприемлема для жителей Бурга. Ведь жившие там патрицианские семьи имели тесные деловые связи с ростовщиками и предлагали им убежища в своих укрепленных башнях. В ответ на экстремистские действия последователей Фолькета Бург организовал собственное общество, получившее название Черное братство, и теперь две вооруженные толпы под собственными знаменами, иногда даже конные, часто сталкивались на узких улочках Тулузы.

В конце марта, в разгар этой ожесточенной внутригородской гражданской войны, Арно-Амори, в соответствии с инструкциями Папы Иннокентия, приехал в Тулузу для переговоров с консулами. Он прибыл без других легатов, что было явным нарушением этих инструкций, на что консулы не преминули указать. Однако консулы, желая избавиться от обвинений ереси, не захотели настаивать на формальностях. В конце концов мир был заключен на условиях, по которым горожане сохраняли свои привилегии. Легату же была обещана помощь в преследовании еретиков и субсидия в 1.000 ливров "на дело святой Церкви". Но если это соглашение удовлетворило Сите, то по мнению жителей Бурга оно означало капитуляцию. Консулы не смогли собрать обещанную сумму денег и были вынуждены вернуться к легату с меньшим предложением в 500 ливров. Арно-Амори с характерным для него отсутствием политической тонкости расценил это как акт открытого неповиновения. Консулы снова были отлучены от Церкви, а на город был наложен интердикт. Епископ, понимая, что посягательство Арно-Амори на городские вольности может сплотить город против него, вмешался в дела легата и убедил его снять отлучение на более мягких условиях. Вместо того чтобы выплачивать оставшиеся 500 ливров, консулы выдали нескольких знатных граждан в качестве заложников за свое хорошее поведение. Взамен легат "разрешил" им остаться в подданстве графа Тулузского. Это был неудовлетворительный компромисс для обеих сторон, и он не устранил глубоких разногласий внутри города.

Фолькету, несомненно, помогли недавние победы Симона, ведь в Тулузе и других местах было много людей, единственным желанием которых было оказаться на стороне победителей. В войне, которая была в равной степени и психологической, видимость покорности была для нового виконта не менее ценной, чем несколько отвоеванных замков. Но многое зависело и от позиции Педро II Арагонского, который был в состоянии лишить правление Симона законности, которого тот так жаждал. Но в этот момент Педро колебался. Король знал, что если он не поддержит своих вассалов к северу от Пиренеев, то его влияние там быстро испарится. Однако он не мог заставить себя открыто бросить вызов Церкви, да и было не ясно, выдержат ли его финансы напряжение долгой войны в Лангедоке. В апреле Педро пересек Пиренеи, чтобы принять участие в конференции в Памье, на которой присутствовали все главные действующие лица разворачивающейся драмы, включая графа Тулузского, который к тому времени с триумфом вернулся из Италии. Переговоры были безрезультатными, и как только конференция разошлась, Симон направился в Фуа с небольшим отрядом, чтобы прощупать оборону замка и выкорчевать виноградники на окрестных склонах. Педро был менее решителен. В конце мая он отправился в Монреаль, чтобы встретиться с лидерами сопротивления. Король недолго сомневался в том, чтобы принять их в качестве своих вассалов, что, несомненно, привело его в ряды врагов крестоносцев. Но это ни к чему не привело, и, уговорив Симона заключить перемирие с графом Фуа до Пасхи 1211 года, он вернулся в Арагон с пустыми руками [14] .

Поскольку граф Фуа на следующие десять месяцев примирился со своими врагами, Раймунд VI стремился любой ценой избежать новой ссоры с Церковью, а Тулуза была нейтрализована ее епископом, Симон де Монфор получил свободу действий в отношении гарнизонов замков, которые все еще ему сопротивлялись. Примерно 3 июня он осадил Минерв, базу, с которой его враги совершали неоднократные набеги на Нарбоне в течение зимы. Минерв был замечательной природной крепостью. Это была большая укрепленная деревня в шести милях к северу от реки Од, расположенная у слияния двух крутых речных ущелий и защищенная с трех сторон отвесными скалами глубиной до трехсот футов. С четвертой стороны к нему подходил узкий перешеек, защищенный мощной цитаделью и крутыми расщелинами в скалах. Армия Симона была сильнейшей из всех, что он собрал за последний год. Помимо разношерстного отряда французских и немецких добровольцев, здесь был значительный гасконский контингент, набранный архиепископом Оша, и отряд из города Нарбон. Последний обложил деревню со стороны суши, но сразу стало ясно, что взять ее штурмом невозможно. Единственным недостатком всех крепостей, построенных на скале, была нехватка воды. Естественная расщелина в скале обеспечивала Минерву единственный колодец, но он находился на самом краю обрыва, на высоте 250 футов над рекой Бриан и всего в шестидесяти ярдах от осаждающих на противоположном берегу. Колодец был защищен толстой стеной, и к нему вел крытый проход из деревни. Без дождей, наполнявших резервуары, гарнизон мог продержаться не долго. Напротив этого места Симон установил осадные машины и разместил свой штаб. Самыми мощными из этих машин были требюше — огромные устройства, установленные на деревянные рамы и обтянутые сырыми шкурами, чтобы защитить их обслугу от стрел защитников крепости. Военная наука севера совсем недавно усовершенствовала эти устройства, заменив системой рычагов и противовесов пружины из витой веревки, которые приводили в движение осадные машины старого образца. Эксперименты, проведенные с реконструкциями требюше построенными по приказу Наполеона III, показали, что они могли метать каменное ядро весом в двадцать пять фунтов на расстояние почти на 200 ярдов, для разрушения гребней стен и башен. Эти громоздкие машины обычно собирались на месте специалистами-плотниками, и их эксплуатация требовала значительного мастерства. Самая большая машина Симона, монстр по имени Мальвуазен, обслуживалась инженерами, которые получали 21 ливр в день. Это были люди, чьи навыки высмеивались с позиции уже исчезающих рыцарских идеалов, льстивым сплетником при баронских дворах Гийо де Провеном, который говорил: разве у Александра Великого были саперы, или король Артур использовал осадных инженеров? [15] Насмешки Гийо остались без ответа. Симон де Монфор без колебаний нанимал и тех, и других, и их жалованье было вполне заслуженным. С противоположной стороны ущелья реки Бриан самые большие требюше смогли разрушить верхние этажи цитадели. В трехстах ярдах от нее меньшие машины обстреливали крытый проход к колодцу, а на другой стороне деревни гасконцы установили свои собственные требюше, которыми вели непрерывный обстрел в течение дня и ночи.

Как только инженеры определили оптимальную траекторию полета ядер, гарнизон мало что мог сделать для своей защиты. Толстые стены могли уменьшить ущерб, но даже замок Шато-Гайяр, великая крепость Ричарда Львиное Сердце на Сене, которая была специально построена с учетом применения осадных машин, шестью годами ранее уступила саперам и требюше. В ночь на 18 июля, после шести недель обстрела, гарнизон предпринял смелую вылазку, чтобы разрушить Мальвуазен. Для этого нужно было обойти дозорных, выставленных на краю деревни, и проделать длинный обходной путь на север, чтобы добраться до другой стороны ущелья. Смельчакам все же удалось добраться до гигантского требюше, который был оставлен без охраны, и поджечь его с помощью свиного сала и тюков соломы и льна, которые они принесли с собой в корзинах. Но когда пламя начало разгораться, один инженер, который вышел из шатра, чтобы облегчиться, поднял тревогу. Этого человека быстро заставили замолчать проткнув копьем, но крестоносцы, разбуженные шумом, сумели отбить налетчиков и погасить огонь.

Положение гарнизона теперь казалось безнадежным, так как колодец и крытый проход к нему были разрушены. Сама цитадель была настолько сильно повреждена, что было сомнительно, что защитники смогут отразить штурм. 22 июля Гийом де Минерв явился в лагерь Симона, чтобы предложить условия капитуляции. В лагере крестоносцев переговоры вызвали ожесточенные споры. Согласно тогдашним правилам ведения войны, основанным на христианских принципах и военной целесообразности, осаждающие должны были сохранить жизнь гарнизону, который решил сдаться. Но эти правила трудно было совместить с миссией крестоносцев по уничтожению ереси, поскольку среди защитников Минерва было много катаров и еще большее число им сочувствующих. Пока крестоносцы пытались разрешить свои разногласия по этому вопросу, в лагерь прибыл Арно-Амори со своим коллегой Федисием. Симон объявил, что последнее слово остается за аббатом, который, как руководитель крестового похода, должен вынести авторитетное решение. Это заявление, как пишет Пьер Сернейский, вызвали у аббата Сито глубокие сомнения. "Он страстно желал смерти врагов Божьих, но, будучи монахом и священником, не осмеливался сам принять решение". Вместо этого он предложил каждой стороне изложить свои условия в письменном виде, надеясь, что они окажутся несовместимыми и деревня будет взята штурмом. Гийом де Минерв изложил свои условия, которые были зачитаны Симону де Монфору и признаны неприемлемыми. Но вместо того, чтобы вернуться и продолжить обороняться, Гийом объявил, что примет любые условия, которые крестоносцы решат выдвинуть. Решение снова было передано на усмотрение Арно-Амори. Поразмышляв, легат, с явной неохотой, приказал пощадить жизни жителей, в том числе и тех катаров, которые были готовы отказаться от своих заблуждений. Эта новость была встречена с негодованием, когда о ней узнали другие крестоносцы. Роберт де Мовуазен, один из главных офицеров Симона, воскликнул, что он пришел убивать еретиков, а не смотреть, как они свободно сбегут, притворившись обращенными. Арно-Амори успокоил его, сказав, что по его мнению, очень немногие обратятся в истинную веру.

Оказалось, что Арно-Амори рассудил вполне здраво. В тот же день духовенство повело крестоносную армию к Минерву мимо полуразрушенной цитадели, распевая Те Deum и неся большое распятие, которое должно было быть помещено на башне церкви. Лидеры еретической общины не пытались скрывать свои убеждения. Арно-Амори и Симон переходили от одного дома совершенных к другому в безуспешных попытках убедить их раскаяться. "Зачем проповедовать нам? — отвечали легату мужчины-совершенные. — Нам нет дела до вашей веры, мы отрицаем Римскую Церковь". Женщины-совершенные были настроены еще более пренебрежительно. Троих из них уговорила вернуться в лоно Церкви Матильда де Гарланд, мать крестоносца Бушара де Марли, который в то время томился в камере в Кабаре. Остальных, около 140 человек, отвели на поляну за пределами деревни и сожгли на огромном костре. Лишь немногие из них оказали сопротивление. Было видно, как многие с радостью бросались в пламя, принимая мученичество и конец власти плоти с тем же энтузиазмом, что и герои ранней христианской Церкви. Но никто из простых еретиков не захотел разделить судьбу совершенных, и все благодарностью приняли милость Церкви.

Аутодафе совершенных Минерва положило достойный конец долгой осаде, которая озлобила обе стороны и ожесточила религиозные противоречия. Из других горных городов все больше катаров бежало в относительно безопасную Тулузу, а для армии крестоносцев кампания приобрела еще большую жестокость священной войны. Все чаще стали появляться сообщения о чудесном вмешательстве Бога. Стервятники больше не летали над армией, земля давала свои плоды, когда крестоносцы были голодны, а высохшие реки превращались в потоки, когда они испытывали жажду. Господь направлял ядра их осадных машин и отражал арбалетные болты их врагов. На беленых стенах тулузских церквей появлялись серебряные кресты.

Подчинение большей части владений Транкавелей вновь вывело Тулузское графство на передний план, поскольку Арно-Амори никак не мог смириться со своим поражением шестимесячной давности. Раймунд VI был озабочен тем, чтобы его примирение с Церковью было официально признано. Он считал, что буллы Иннокентия III дают ему на это право, и знал, что без этого его графство всегда будет под угрозой. В мае он принял Арно-Амори в Тулузе и передал ему свой укрепленный дворец у южных ворот, замок Нарбоне, что даже его католические союзники сочли ненужным унижением. Тем не менее, Арно-Амори отказал ему в формальном примирении, которого граф добивался, сославшись на то, что его коллега, Федисий, находился в Риме. Когда, в середине июня Федисий вернулся в Лангедок, казалось, ничто не мешало признанию ортодоксальности Раймунда. Но Федисий был "человеком умным и дальновидным, он посвятил этому вопросу все свое сердце и разум в надежде найти какое-нибудь юридически приемлемое оправдание для отклонения просьб графа". На тайном совещании легатов было решено, что примирение с Раймундом означало бы связать себе руки и позволить ему воспользоваться своим собственным двуличием. Просматривая буллу, Федисий обратил внимание на фразу Иннокентия в которой говорилось, что до примирения графа с Церковью от него "ожидается повиновение инструкциям легатов". Граф получил много указаний, рассуждал он и не все из них были выполнены. Например, в его владениях все еще оставались еретики, а на дорогах взимали плату за проезд. Можно ли удовлетворить графскую просьбу, пока эти вопросы остаются нерешенными? Было ясно, что следует избегать излишней спешки, так как Иннокентий, несомненно, сочтет ее неправосудной. Поэтому они созвали Собор в Сен-Жиле и пригласили самого Раймунда предстать перед ним.

Собор начал работу в начале июля 1210 года, и Раймунд явился со своими юридическими советниками, ожидая примирения. Затем последовал циничный фарс. Аббат Сито поднялся и объявил, что не возражает против примирения графа с Церковью. Но Федисий зачитал отрывок из папской буллы, требующий от Раймунда принять указания легатов. Он заявил, что никакие доказательства не могут быть заслушаны по вопросам ереси графа или его соучастия в убийстве Пьера де Кастельно, пока не будут выполнены эти требования. Раймунду был зачитан их перечень, в том числе немедленный роспуск иностранных войск, которые составляли гарнизоны немногих оставшихся у него крепостей. Раймунд энергично протестовал, заявив, что выполнение требований легатов будут стоить ему потерей графства. В конце концов он разразился слезами, слезами вины и гнева, как ханжески предположил Федисий. Но это были не позорные слезы, за три столетия до того, как культ мужественности эпохи Возрождения сделал проявление чувств презренным.

Настойчивость Церкви в требовании распустить наемников Раймунда была продиктована чем-то большим, чем желание оставить его замки без гарнизонов. В провинции, где банды феодалов-разбойников были слабы, а феодальные армии редки, это, несомненно, имело бы эффект. Но рассуждения Церкви были больше похожи на рассуждения тех англичан XVIII века, которые не доверяли постоянной армии, потому что она "склонна к тирании". Церковь освятила феодальные узы и тем самым невольно ослабила их. Обязанность вассала сражаться за своего господина была сдержана другими обязательствами более духовного характера, правилами, которые предписывали надлежащее обращение с мирным населением, уважение к церковной собственности и соблюдение перемирия в святые дни. Именно эти правила имел в виду биограф Святого Бернарда, когда описывал его отца как человека "древнего и законного рыцарства, ведущего войну по святому закону" [16] . Правила XII века были близки к Женевской конвенции, и если они довольно часто нарушались, то их никогда нельзя было полностью игнорировать, как это однажды обнаружил Филипп Август, когда некоторые из его вассалов отказались вторгнуться во владения Ричарда Львиное Сердце, когда тот находился за морем возглавляя Третий крестовый поход. Церковь мудро отказалась точно определить, что она подразумевает под понятием "справедливая война". Но она подозревала, что государь, который обходится без услуг вассалов, нанимая вместо них наемников, знает, что его война несправедлива. На деле эти подозрения часто оправдывались. Наемники были людьми низкого происхождения, которые делали то, за что им платили и сражались как в справедливых, так и в несправедливых войнах. Их жадность и жестокость были печально известны. Тем не менее, Генрих II Английский использовал армию, полностью состоящую из наемников, и тем самым убедительно продемонстрировал, что древние правила больше не имеют смысла. Однако военная необходимость не влияла на взгляды Церкви, которая продолжала считать феодальную армию гарантией добродетели на войне. Даже суровый реалист Жуанвиль, писавший почти век спустя о крестовом походе Людовика IX, считал, что отряд Ги де Мовуазена отличился в битве при Мансуре потому, что состоял исключительно из его родственников и вассалов.