Чтение онлайн

В это тяжкое время последние свободные людские племена холмников-аукшайтов и дольников-жемайтов сделали еще одну попытку сплотиться перед лицом новой опасности. В долине Швинторога, где был погребен этот славный князь вместе со своими чудесными соколом, конем и псом, неожиданно объявился новый Криве-Кривайтис. Был ли это последний спасшийся верховный жрец или кто другой, взявший его имя, никто не знал. Вместе с правителем окрестных, еще свободных земель, князем Миндовгом, новый Кривайтис основал Великое Княжество Неманское, ставшее последним оплотом светлых сил. Однако слишком слабы и разрознены были они - ибо волшебные дивы бесследно исчезли в Великой пуще, устав от бесконечных распрей и войн, а племена дольников раз за разом отступали перед стальным натиском меченосцев, пока и вовсе не бежали из отчих земель во владения аукшайтов.

А с юга доходили слухи и того страшней, будто там, за неоглядными окраинами лесов, в степных просторах Дикого Поля просочившееся Зло свило себе новое гнездо и лизало склавинские земли огненным языком, из года в год опустошая и выжигая некогда людные места, подбираясь все ближе и ближе к землям барздуков, того и гляди, грозя достать и их. Муторно и неспокойно стало в Великолесье, таяли светлые силы, а с ними угасали и последние надежды. Зло строило новые козни, а в лесах бесчинствовала распоясавшаяся нечисть.

Над огромным краем от моря до моря повис сумрак Лихолетья...

– -------------------------

ГЛАВА 1

ШКОЛЯР

По всему земниковскому краю царили веселое оживление и приятная суматоха. Еще бы - ведь пришел месяц цветения лип, а разом с ним - и самый светлый праздник Лиго, макушка лета, зоряная купель. И во все урочища неманских лесов, где только ни осели семейства барздуков, помчались гонцы с приглашениями на свято.

Лиго, или Янов день, который еще кое-где называли Купалой, в этом году обещал быть особенным. Лето выдалось ласковым и теплым, ягод, грибов и орехов уродилось столько, что такого не припоминали даже самые старые бородачи. Да еще ко всему прочему вот уже как двадцать один год (три семерки - священное число) народ земников жил в мире и спокойствии. Тогда, больше двух десятков лет назад, барздуки, призванные на помощь Великим Князем, объединенной ратью отразили нападение хищных меченосцев. В кровавой сече на Семи Холмах, которая навсегда вошла в летописи Неманского края, засадный полк земников вырвал победу из когтистых лап нечисти, ударив в тыл врагу именно в тот миг, когда войска холмников дрогнули под натиском железной конницы и готовы были вот-вот бежать сломя голову, а разрозненные дружины жемайтов, истекая кровью, пытались прорубиться из окружения. Тогда полк барздуков во главе с воеводой Лютнем из рода Бирзулисов, до поры до времени скрывавшийся в чаще с чисто земниковской сноровкой и ловкостью, в самый подходящий час неожиданно бросился на рати меченосцев и обратил их в панику. Исконный земниковский клич "Валио!" поверг чужаков прямо-таки в какое-то колдовское оцепенение, а вид их старинной хоругви с Предковечным Древом слепил им глаза. Меченосцы постыдно бежали на побережье, побросав свои шатры и снаряжение, а вслед им неслось победоносное земниковское "Валио!" и людское "Холм!" и "Дол!"

Победа была полной и просто ошеломляющей, ибо такого разгрома нечисть не знала с тех времен, когда на стороне людей выступали волшебные самодивы, или Дивный Народ, воспетый в издревних сказаниях, ясноглазые задумчивые мечтатели и великие воины. Но на этот раз ни к каким чарам не прибегали вовсе, а потому вкус победы был еще более весомым, и вселял уверенность и в людей, и в земников. Последние прямо-таки раздулись от собственной важности и прохаживались туда-сюда по лагерю, засунув руки за кушак, и умудрялись даже как-то свысока поглядывать на людей с высоты своего роста в половину людского. А на следующий после великой победы день земники засобирались домой, и успели точь-в-точь к празднику Лиго, который и отметили с большим размахом.

Но этот Янов день был значителен не только тем, что приурочился к круглой годовщине победы - священному числу в трижды семь. Он выпадал на Перунов день - четверг, а потому вирсайты и решили на праздник провести Вечевой Сбор, тем более что вести стали доходить тревожные и смутные - как бы не пришлось опять браться за кольчуги и кистени, исконное прадедовское оружие барздуков.

А вести воистину были нерадостные - зашевелилась нечисть на границах Неманского края и нападения волколаков то тут, то там уже не были бабушкиными сказками, из дремучих лесных закоулков вновь полезла всякая дрянь вроде умертвий или упырей, а к злокозненному чародейству колдунов-буртининков стали привыкать как к неизбежному. Да и сама пуща становилась какой-то настороженной и опасной, некогда торные тропы неведомо почему вдруг заворачивали на болотные топи или буреломы, или, глядишь, могли внезапно оборваться на самом краю провального оврага. Несчитано развелось воронья, нетопырей и прочей мерзости, а в глухую полночь замогильно выли и хохотали неведомые твари. Барздуки все чаще и чаще обходили дозорами свои владения и насмотрелись всяческой жути, что называется, за глаза. Об этом и судачили по своим хуторам да урочищам, размышляя что к чему. А пока все шло своим чередом, земники присматривали за лесом, пасли по опушкам своих зайцев и судили-рядили о своем житье-бытье где-нибудь за кружкой пенного пива, готовясь к самому большому летнему празднеству.

Янов день для барздуков, искони поклонявшихся Предковечному Древу, всегда значил очень много - легенд и преданий о нем было сложено столько, что запомнить их все не было никакой возможности. В каждом хуторе и в каждом урочище за добрый месяц до самого праздника начинались долгие рассказы по вечерам про летний солнцеворот, когда на Купалу небесное светило входит в такую силу, что день этот бывает самым длинным за весь год, а потому и считается священным. Травы лесные и луговые на Янову ночь вбирают в себя все соки земли, а разом с ними ее тайны и волшбу. Ручьи и реки обретают способность очищать от скверны, и даже зори небесные, солнцевы сестры, устраивают хороводы в вышине. Однако и нечисть беснуется вовсю на купальскую полночь, противясь светлой воле солнца. А потому и зажигают живые огни сразу же по заходу небесного лика, оберегая себя и своих близких от козней лукавых и лихих, прыгают через священное пламя, дабы отогнать распоясавшуюся нежить, и обливаются водою из лесных ключей и родников, очищая душу и тело. В эту колдовскую ночь сама природа выворачивается наизнанку, давая возможность даже непосвященному прикоснуться к своим сокровенным таинствам, очиститься и набраться сил.

Однако самой извечной тайной купальской ночи были ее клады, про которые во всех землях Великолесья ходили старинные легенды и сказы. Зарытые в землю или спрятанные умело в других потайных местах, эти клады прямо-таки не давали покоя всему Понеманью. Рассказывали про клады разбойников и древних чародеев, чьи имена и вовсе позабыты, про клады варягов и меченосцев, награбленные в кровавых походах, про клады самодивские и великанские, заложенные в прадавние времена, да мало ли какие еще! Рассказывали про клады в пещерах и холмах, в ручьях и колодцах, подле корней и в дуплах древних дубов, по лесам и полянам, по болотам и разным урочищам. Рассказывали про клады чистые и нечистые, про клады, заклятые на семь или двенадцать голов, про клады, которые превращаются в людей или живность всякую и бродят себе по земле, про клады, которые тужат и воют в своем подземелье, ибо время заклятья давно уж вышло и они просятся на волю. Рассказывали про колдовскую траву нечуй-ветер или таинственный жар-цвет папоротника, призванные навести на сокровища и забрать древний клад. Да и сами эти чародейские зелья отыскать можно было лишь поборов чародейские козни купальской нечисти, потому как не только злато-серебро было в тех древних хранилищах, но и нечто, что совсем уж не стоило бы извлекать на свет божий из вековечного забытья.

Про это и судачили земники в преддверии великого праздника по своим хуторам и корчмам за кружкой доброго пива, перебирая в памяти замшелые предания глубокой и не очень старины, разглаживая свои окладистые роскошные бороды, довольные вниманием младших. А те, в свою очередь, слушали, разинув рты, и мечтая посмотреть на все те страсти собственными глазами. Не минули разговоры эти и хутор Бирзулисов, затерянный в глубине Неманской пущи прямо посреди березовой рощи, которая раскинула свои белые рукава по обе стороны лесного ручья.

***

Вообще род Бирзулисов среди всего земниковского племени был довольно людным и многочисленным, потому как эти самые Бирзулисы и селились только по лесным березнякам, считая себя охранителями этого светлого древа, а поскольку недостатка в березовых рощах не было, то и размножились-расплодились эти барздуки чуть ли не по всей пуще. Однако хутор этот, который называли еще Пригорки, знаменит и известен был тем, что его основал не кто иной, как тот самый воевода Лютень, прославленный в Семихолмском сражении. А потому и обитатели сего урочища считали себя едва ли не самыми правильными земниками не только по всей околице, а может даже и по всему Неманскому краю, уступая в важности разве что старинным семействам Пушкайтсов и Озолсов.

История этого рода, так же, как и история самого барздучьего племени, терялась в глубине веков и изобиловала всевозможными преданиями о геройских подвигах их различных предков. Сами же эти древние сказы являлись едва ли не самым ценным сокровищем рода, пронесенным сквозь века Лихолетья. В долгие осенние вечера, когда земники готовились к осенней спячке, старые седые гусляры, окруженные всеобщим вниманием и заботой, усаживались поближе к теплому очагу и, потихоньку перебирая морщинистыми пальцами медные и серебряные струны, торжественно и отрешенно напевали о временах минувших, о битвах на Свияжских берегах и подвигах героев славного племени барздуков. Последним таким героем, про которого еще только-только начинали складывать витиеватые песни, был тот самый воевода Лютень, весть о котором прогремела по всему Понеманью. Но кто из седых сказителей, да и вообще из всего земниковского племени, мог предположить, что имя одного из Бирзулисов будет воспеваться не только в Неманском краю, но и по всему Великолесью - и даже в далеком Диком Поле, затерявшемся где-то там, на юге, за окраинами могучих древних лесов.

Звали того последнего героя Лиго из рода Бирзулисов, хотя, по правде сказать, еще ничего героического или хоть мало-мальски стоящего он в своей жизни не совершил. Более того, ни по возрасту, ни по внешности он и вовсе не был похож ни на героев древности, как их описывали старинные сказания, ни даже на своего отца - знаменитого воеводу Лютня. Воевода для земников был очень даже высок и мог сидеть верхом не только на пони, лохматых местных лошадках, выведенных для себя барздуками, но даже и на людских конях, а потому чуть ли не на целую голову возвышался над своими соплеменниками - Лиго в свои неполные двадцать один ростом ну никак не удался в отца и даже, как подшучивали злые языки, совсем наоборот, то бишь был вовсе не отличен от всех своих ровесников. Лютень был могуч и силен, выносливость его, закаленная в боях и походах, почти не знала границ - Лиго же ничем особенным, ни силой, ни статью, ни ловкостью сверх меры похвастаться и вовсе не мог, разве что не был, как говорится, первым из последних. Отец был смел и отважен, в глазах его всегда сверкала твердая решительность воина - сын же был больше отважен в речах, нежели взаправду, и после каждой своей шкоды норовил побыстрее смыться, чем держать ответ за свой поступок. Смелость его, проявлявшаяся от случая к случаю, проистекала скорее даже не от природной отваги, а из боязни и вовсе уж показаться трусливым в глазах сверстников. В общем, Лиго был самый обычный ребенок, совершенно не выделявшийся из среды своих одногодков, ничем не примечательный, в меру трусоватый и с ленцой, как, впрочем, и почти каждый из нас. К нему полностью подходила характеристика - такой же, как все. Вполне может быть, что если бы не внезапная погибель отца, то все эти черты скорей всего при твердом и умелом воспитании его сурового родителя если и не сменились бы на явные добродетели, то уж, по крайней мере, не так бы бросались в глаза. Но увы - воевода Лютень погиб всего через несколько лет после битвы на Семи Холмах, угодив в дозоре на засаду волколаков на Западном кордоне, и сын почти не помнил своего отца, кроме как по рассказам своей родни и близких (и не очень) людей. А еще через год умерла и его мать, не вынеся тоски от разлуки с мужем. И в свои неполные семь лет Лиго остался круглым сиротой.