То истомясь печалью личной,то от погибели в вершке,весь век по жизни горемычноймечусь, как мышь в ночном горшке.Я курю возле рюмки моей,а по миру сочится с экрановсоловьиное пение змейи тигриные рыки баранов.Мой восторг от жизни обоснован,Бог весьма украсил жизнь мою:я, по счастью, так необразован,что все время что-то узнаю.В эпоху той поры волшебной,когда дышал еще легко,для всех в моей груди душевнойимелось птичье молоко.Сбыл гостя. Жизнь опять моя.Слегка душа очнулась в теле.Но чувство странное, что я —башмак, который не надели.Поскольку я большой философ,то жизнь открыла мне сама,что глупость — самый лучший способупотребления ума.С утра неуютно живется сове,прохожие злят и проезжие,а затхлость такая в ее голове,что мысли ужасно несвежие.С утра суется в мысли дребеденьо жизни, озаренной невезением,с утра мы друг на друга — я и день —взираем со взаимным омерзением.Несчастным не был я нисколько,легко сказать могу теперь уж я,что если я страдал, то толькоот оптимизма и безденежья.На убогом и ветхом диванчикея валяюсь, бездумен и тих,в голове у меня одуванчики,но эпоха не дует на них.Я часто спорю, ярый нрави вздорность не тая,и часто в споре я не прав,а чаще — прав не я.Поскольку я жил не эпическии брюки недаром носил,всегда не хватало хроническимне времени, денег и сил.Поскольку я себя естественновезде веду, то я в наградуи получаю соответственнопо носу, черепу и заду.Свои серебряные латыношу я только оттого,что лень поставить мне заплатына дыры платья моего.Чтобы вынести личность мою,нужно больше, чем просто терпение,ибо я даже в хоре поюисключительно личное пение.Врут обо мне в порыве злобы,что все со смехом гнусно хаю,а я, бля, трагик чистой пробы,я плачу, бля, и воздыхаю.Не в том беда, что одинок,а в ощущеньях убедительных,что одинок ты — как челнокмежду фрегатов победительных.Настолько не знает пределалюбовь наша к нам дорогим,что в зеркале вялое теломы видим литым и тугим.Живя не грустя и не ноя,и радость и горечь ценя,порой наступал на гавно я,но чаще — оно на меня.Застолья благочинны и богатыв домах, где мы чужие, но желанны,мужчины безупречны и рогаты,а женщины рогаты и жеманны.Напрасно я нырнул под одеяло,где выключил и зрение и слух,во сне меня камнями побивалатолпа из целомудренных старух.Порой издашь дурацкий зык,когда устал или задерган,и вырвать хочется язык,но жаль непарный этот орган.У многих авторов с тех пор,как возраст им понурил нос,при сочинительстве — запор,а с мемуарами — понос.Верчусь я не ради забавы,я теплю тупое стремлениес сияющей лысины славыпостричь волоски на кормление.Не зря мы, друг, о славе грезили,нам не простят в родном краю,что влили мы в поток поэзиисвою упругую струю.Когда насильно свой прибортерзает творческая личность,то струны с некоторых порутрачивают эластичность.Я боюсь в человеках напевности,под которую ищут взаимности,обнажая свои задушевностии укромности личной интимности.Когда с тобой беседует дурак,то кажется, что день уже потух,и свистнул на горе-вареный рак,и в жопу клюнул жареный петух.Он не таит ни от когосвоей открытости излишек,но в откровенности егоесть легкий запах от подмышек.Не лез я с моськами в разбор,молчал в ответ на выпад резкий,чем сухо клал на них прибор,не столь увесистый, как веский.На вид неловкий и унылый,по жизни юрок ты, как мышь;тебя послал я в жопу, милый, —ты не оттуда ли звонишь?Такой терзал беднягу страхзабытым быть молвой и сплетней,что на любых похоронахон был покойника заметней.Хвалишься ты зря, что оставалсячестным, неподкупным и в опале;многие, кто впрямь не продавался —это те, кого не покупали.Покуда крепок мой табаки выпивка крепка,мне то смешон мой бедный враг,то жалко дурака.