Умеренность, лекарства и диета,замашка опасаться и дрожать —способны человека сжить со светаи заживо в покойниках держать.Так Земля безнадежно круглаполучилась под божьей рукой,что на свете не сыщешь угла,чтоб найти там душевный покой.Толпа людей — живое существо;и разум есть, и дух, и ток по нервам,и даже очень видно вещество,которое всегда всплывает первым.Ты был и есть в моей судьбе,хоть был общенья срок недолог;я написал бы о тебе,но жалко — я не гельминтолог.Хотя, стремясь достигнуть и познать,мы глупости творили временами,всегда в нас было мужество признатьошибки, совершенные не нами.Всегда вокруг родившейся идеи,сулящей или прибыль или власть,немедленно клубятся прохиндеи,стараясь потеснее к ней припасть.Судить людей я не мастак,поняв давным-давно:Бог создал человека так.что в людях есть гавно.Враги мои, бедняги, нету дня,чтоб я вас не задел, мелькая мимо;не мучайтесь, увидевши меня:я жив еще, но это поправимо.Должна воздать почет и славу намтолпа торгующих невежд:между пеленками и саваноммы снашиваем тьму одежд.
В ОРГАНАХ СЛАБОСТЬ, ЗА КОЛИКОЙ
СПАЗМ
СТАРОСТЬ НЕ РАДОСТЬ, МАРАЗМ
НЕ ОРГАЗМ
Начал я от жизни уставать,верить гороскопам и пророчествам,понял я впервые, что кроватьможет быть прекрасна одиночеством.Утрачивает разум убежденья,теряет силу плоть и дух линяет:желудок — это орган наслаждения,который нам последним изменяет.Не из-за склонности ко злу,а от игры живого чувствалюбого возраста козлулюбезна сочная капуста.Белый цвет летит с ромашки,вянут ум и обоняние,лишь у маленькой рюмашкине тускнеет обаяние.Увы, красавица, как жалко,что не по мне твой сладкий пряник,ты персик, пальма и фиалка,а я давно уж не ботаник.Смотрю на нашу старость содобрением,мы заняты любовью и питьем;судьба нас так полила удобрением,что мы еще и пахнем и цветем.Того, что будет с нами впредь,уже сейчас легко достигнуть:с утра мне чтобы умереть —вполне достаточно подпрыгнуть.Стало сердце покалывать скверно,стал ходить, будто ноги по пуду;больше пить я не буду, наверно,хоть и меньше, конечно, не буду.К ночи слышней зловещеецоканье лет упорное,самая мысль о женщинедействует как снотворное.В душе моей не тускло и не пусто,и, даму если вижу в неглиже,я чувствую в себе живое чувство,но это чувство юмора уже.К любви я охладел не из-за лени,и к даме попадая ночью в дом,упасть еще готов я на колени,но встать уже с колен могу с трудом.Зря девки не глядят на старикови лаской не желают ублажать:мальчишка переспит — и был таков,а старенький — не в силах убежать.Время льется даже в тесныеэтажи души подвальные,сны мне стали сниться пресныеи уныло односпальные.С увлечением жизни моей детективя читаю, почти до конца проглотив.Тут сюжет уникального кроя:сам читатель — убийца героя.Кипя, спеша и споря,состарились друзья,и пьем теперь мы с горя,что пить уже нельзя.Болтая и трепясь, мы не фальшивы,мы просто оскудению перечим;чем более мы лысы и плешивы,тем более кудрявы наши речи.Подруг моих поблекшие чертыбестактным не задену я вниманием,я только на увядшие цветысмотрю теперь с печальнымпониманием.То ли поумнел седой еврей:мира не исправишь все равно,то ли стал от возраста добрей,то ли жалко гнева на гавно.Уже не люблю я витать в облаках,усевшись на тихой скамье,нужнее мне ножка цыпленка в руках,чем сон о копченой свинье.Весь день суетой загуби,плетусь я к усталому ужинуи вечером в куче себяуже не ищу я жемчужину.Знаю старцев, на жизненном склонекоротающих тихие днив том невидимом облаке вони,что когда-то издали они.Шепнуло мне прелестное создание,что я еще и строен и удал,но с нею на любовное свиданиена ровно четверть века опоздал.Другим теперь со сцены соловьипоют в их артистической красе,а я лишь выступления своихожу теперь смотреть, и то не все.Течет сквозь нас река времен,кипя вокруг, как суп;был молод я и неумен,теперь я стар и глуп.