Пришел я с возрастом к тому,что меньше пью, чем ем,а пью так мало потому,что бросил пить совсем.С годами нрав мой изменился,я разлюбил пустой трезвон,я всем учтиво поклонилсяи отовсюду вышел вон.Нам пылать уже вряд ли пристало;тихо-тихо нам шепчет бутылка,что любить не спеша и устало —даже лучше, чем бурно и пылко.Не стареет моя подруга,хоть сейчас на экран кино,дует западный ветер с югав наше северное окно.На склоне лет на белом светевесьма уютно куковать,на вас поплевывают дети,а всем и вовсе наплевать.Подвергнув посмертной оценкесудьбу свою, душу и труд,я стану портретом на стенке,и мухи мой облик засрут.Прочтите надо мной мой некрологв тот день, когда из жизни уплыву:возвышенный его услыша слог,я, может быть, от смеха оживу.Мне жаль, что в опереттепанихидной,в ее всегда торжественном началене в силах буду репликой ехиднойразвеять обаяние печали.
УСОВЕРШЕНСТВУЯ ПЛОДЫ
ЛЮБИМЫХ ДУМ,
КОСИТСЯ НАБЕКРЕНЬ ПЕЧАЛЬНЫЙ УМ
Листаю стихи, обоняя со скукиих дух — не крылатый, но птичий:есть право души издавать свои звуки,но есть и границы приличий.Во мне приятель веру сеяли лил надежды обольщение,и столько бодрости навеял,что я проветрил помещение.Когда нас учит жизни кто-то.я весь немею;житейский опыт идиотая сам имею.Вовсе не отъявленная бестияя умом и духом, но однако —видя столп любого благочестия —ногу задираю, как собака.А вера в Господа моя —сестра всем верам:пою Творцу молитвы япером и хером.Весь век понукает невидимый враг насбумагу марать со слепым увлечением:поэт — не профессия, это диагнозпечальной болезни с тяжелымтечением.Слегка криминально мое бытие,но незачем дверь запирать на засов,умею украсть я лишь то, что мое;я ветер ворую с чужих парусов.Твоих убогих слов ненужностьи так мне кажется бесспорной,но в них видна еще натужность,скорей уместная в уборной.Ночью проснешься и думаешьгрустно:люди коварны, безжалостны, злы,всюду кипят ремесло и искусство,душат долги и не мыты полы.Чтоб сочен и весел был каждый обед,бутылки поставь полукругом,а чинность, и чопорность, и этикетпускай подотрутся друг другом.Портили глаза и гнули спины,только все не впрок и бесполезно,моего невежества глубины —энциклопедическая бездна.Нас как бы судьба ни коверкала,кидая порой наповал,а мне собеседник из зеркалавсегда с одобреньем кивал.За то греху чревоугодиясовсем не враг я, а напротив,что в нем есть чудная пародияна все другие страсти плоти.Я люблю, когда грустный нектопод обильное возлияниеисточает нам интеллектатухловатое обаяние.Мне жалко всех, кого в азартетоптал я смехом на заре —увы, но кротость наша в мартекуда слабей, чем в октябре.Восхищенные собственным чтением,два поэта схлестнули рога,я смотрю на турнир их с почтением,я люблю тараканьи бега.Стихов его таинственная пошлостьмне кажется забавной чрезвычайно,звуча как полнозвучная оплошность,допущенная в обществе случайно.Гетера, шлюха, одалиска —таят со мной родство ментальное,искусству свойственно и близкоих ремесло горизонтальное.Снимать устав с роскошных девшелка, атласы и муары,мы, во фланель зады одев,изводим страсть на мемуары.Настолько он изношен и натружен,что вышло ему время отдохнуть,уже венок из лавров им заслужен —хотя и не на голову отнюдь.Читатель нам — как воздух и вода,читатель в нас поддерживает дух;таланту без поклонников — беда;беда, что у людей есть вкус и слух.В похмельные утра жестокиеиз мути душевной являлисьмне мысли настолько глубокие,что тут же из виду терялись.Почувствовав тоску в родномпространстве,я силюсь отыскать исток тоски:не то повеял запах дальних странствий,не то уже пора сменить носки.Он талант, это всем несомненно,пишет сам и других переводит,в голове у него столько сена,что Пегас от него не отходит.Ругал эпоху и жену,искал борьбы, хотел покоя,понять умом одну странугрозился ночью с перепоя.Беспечный чиж с утра поет,а сельдь рыдает: всюду сети;мне хорошо, я идиот,а умным тяжко жить на свете.