Чтение онлайн

Но Мансура по-прежнему тревожили сомнения по поводу верности наместника Синда, и он как раз перебирал в уме подходящих кандидатов, которыми можно было бы его заменить, когда некий Хишам ибн Амр из племени Таглиб попросил аудиенции. Когда его приняли, он начал так: «В последнее время я дома обращаю внимание на свою сестру, и, видя ее красоту, ум и благочестие, я подумал, что она могла бы стать подходящей женой для Повелителя правоверных». Халиф отпустил посетителя, пообещав позже уведомить его о своем решении, а потом, повернувшись к одному из своих приближенных, заметил: «Я бы женился на этой девушке, если бы не стихотворение поэта Джарира [109] :

Боюсь, если я женюсь на этой девушке, она может родить мне сына, и народ покроет его позором, декламируя эти строки. Но пойди за Хишамом и скажи ему, что я благодарен за его заботу. Мне сейчас не нужна еще одна жена, но можешь сообщить ему, что в награду за его доброту я назначил его наместником Синда».

Эта история интересна не только как свидетельство о том, как Аббасиды выбирали наместников, но еще и как иллюстрация того безмерного страха быть опозоренным поэтическими колкостями, который всегда владел арабами. Даже сам Пророк был чувствителен к этим уколам. Арабское племя Таглиб было одним из старейших и самых благородных, и ядовитые слова поэта были абсолютно беспочвенны. Однако Хишама Таглиби послали наместником в Синд. Омар ибн Хафс был прямо из Синда переведен наместником в Ифрикию, и в следующей главе мы снова услышим о нем.

* * *

Самым известным деянием Мансура, которое к тому же повлияло на всю дальнейшую историю Арабской империи, стало основание Багдада. С момента захвата власти Аббасиды тринадцать лет обходились без столицы. Дамаск, так долго хранивший верность Омейядам, был бы слишком ненадежным. Аббасидов привела к власти армия из Хорасана. Как мы уже видели, Мансур намеревался отступить в Северную Персию в случае, если бы понес поражение от Ибрахима из рода Али. Он чувствовал себя в безопасности только тогда, когда его персидские сторонники были рядом, однако при империи, простирающейся на западе до Атлантического океана, столица, расположенная за горами Персии, оказалась бы слишком удаленной от центра его владений. По этим соображениям решением стала плодородная долина Тигра и Евфрата, и ас-Саффах, как нам уже известно, начал свое правление в замке у Куфы, а затем перебрался в Анбар. Однако жители Куфы были слишком ненадежными, чтобы стать приятными соседями, а вдобавок среди них было много шиитов.

Мансур провел много времени в самостоятельных поисках идеального места для новой столицы, доходя на севере до Мосула, и в конце концов выбрал участок на западном берегу Тигра, где город Багдад стоит и поныне. В этом месте Евфрат и Тигр разделяет менее двадцати миль. В VIII в. именно здесь в Тигр впадал судоходный канал Иса, вытекавший из Евфрата. Таким образом, товары из Сирии могли доставляться в Багдад водным путем, вниз по Евфрату из Алеппо и Ракки, поскольку в то время суда, по-видимому, могли проходить по этой реке без труда [110] . Точно так же торговые поставки из Индии и стран Персидского залива могли идти на кораблях вверх по Тигру, в то время как суда с зерном и продовольствием из Джазиры могли отправляться вниз по Тигру из Мосула. На востоке, как раз напротив новой столицы, на равнину спускалась из Хульвана главная дорога из Персии. Таким образом, Мансур был прав, восхваляя центральное положение Багдада и поздравляя себя с той проницательностью, которая позволила ему первым заметить это.

Но, находясь посередине между Сирией и Персией, Багдад был далек от центрального положения между Испанией, Марокко и Персией. Как мы уже объясняли, граница между Востоком и Западом в VIII в. (а в какой-то степени и сегодня) проходила не по побережью Средиземного моря, а пролегала от верховий Евфрата до Кавказа, по линии древней границы между Римом и Персией. Дамаск был римским и сирийским городом и смотрел в сторону Средиземноморья. Багдад, находившийся всего в двадцати милях от Мадаина, древней столицы Персии, был восточным городом. Таким образом, смена столицы поставила Арабскую империю под растущее влияние Востока. Более того, ее следствием сразу же стала потеря Испании, затем Магриба (современный Марокко), а впоследствии всей Северной Африки.

* * *

В мае 763 г., сразу же после поражения восстания Ибрахима, Мансур переселился в Багдад и посвятил всю свою энергию строительству новой столицы. Выбранная местность была возделана вдоль и поперек и вся покрыта селениями и христианскими монастырями, один из которых, на берегу Тигра, халиф сделал своей резиденцией.

Мансур разбил свой город по необычному плану. Город был совершенно круглым, его охватывало двойное кольцо стен с четырьмя воротами, которые назывались соответственно Хорасанскими, Басрийскими, Куфскими и Сирийскими. И середине внутреннего круга был построен дворец халифа, и результате чего последний становился символическим сердцем и центром империи и народа. Сама эта идея roi soleil [111] вокруг которого вращается вся Вселенная, свидетельствовала об огромной перемене, произошедшей за сто тридцать один год, истекший со дня смерти Пророка. Первые преемники Мухаммада избирались жителями Медины из своего числа как самые достойные и способные. Говоря современным языком, они были «главными управляющими» мусульманской общины, которых члены общины избирали с тем условием, чтобы впоследствии контролировать их действия. Ежедневно общаясь с людьми в мечетях и на улицах, советуясь с наиболее влиятельными горожанами перед принятием жизненно важных решений, они всегда были непритязательными и доступными, одевались бедно и обходились без церемоний — словом, были твердыми, но доброжелательными патриархами своего народа. За полтора века великодушная демократия первых халифов превратилась в пышную монархию Аббасидов, напоминавшую скорее величественную деспотию персидского Царя Царей, чем скромное предводительство арабского Пророка и его сподвижников.

Мансур со страстью отдался наблюдению за строительными работами и даже сам пересчитывал кирпичи и блоки известняка, проверяя счета и контролируя цены и заработки рабочих. Сначала он рассматривал мысль о том, чтобы разобрать большой дворец Хосрова в Мадаине и перевезти материалы в свой новый город, и обратился за советом по этому вопросу к Халиду ибн Бармаку. Этот субъект, как мы помним, был уроженцем Балха и командовал отрядом революционной армии Абу Муслима. Теперь он стал казначеем Мансура. Когда его спросили, что он думает о разборке дворца Хосрова, он выступил против этого, тогда халиф обвинил его в том, что, будучи персом, он желает увековечить славу Великих Царей, и приказал начать снос. Однако после тщательного подсчета расходов обнаружилось, что обжиг новых кирпичей на месте обойдется дешевле, чем слом старых дворцов и доставка материалов из Мадаина. В результате руины пиршественной залы Хосрова стоят и сегодня, свидетельствуя о древней славе Сасанидов.

Круглое пространство за внутренними стенами нового города предназначалось исключительно для Золотого дворца Мансура, примыкающей к нему мечети, зданий различных административных учреждений и гвардейских казарм. Ездить верхом по внутреннему городу дозволялось одному халифу; всем прочим предписывалось слезть с коня у ворот внутренних стен и приближаться к дворцу пешком. Первоначально пространство между внутренними и внешними стенами отводилось под городские базары и лавки; но из опасения, что туда смогут проникнуть шпионы, или же халифскому «святая святых» будут угрожать народные бунты, купцы, лавки и горожане были вовсе удалены из крепости, а пояс между двумя кольцами стен был отдан военачальникам и должностным лицам под жилые дома. Мансур назвал свою новую столицу Мединат ас-салам, «Город мира», но в быту по-прежнему употреблялось старое название Багдад, очевидно, персидского происхождения, сохранившееся до наших дней.

Мансур страстно увлекся строительством и тратил на него огромные суммы. Тем не менее он был известен своей скупостью. Горе тому инженеру или строителю, в чьих книгах обнаруживалась малейшая финансовая неточность. Его тут же бросали в тюрьму, откуда он мог выйти, только заплатив все до последней полушки. И действительно, непочтительные подданные величали халифа Абу-л-Даваник, Ломаный Грош, хотя при необходимости он готов был тратить деньги без ограничений.

Однажды, говоря проповедь во время паломничества в Мекку, он попытался очистить себя от обвинений в скаредности. «Я казначей Бога, — сказал он. — Он поставил меня над своими доходами, которые я делю в соответствии с его благой волей. Поистине, Господь сделал меня замком его сокровищницы. Когда он желает, Он отпирает меня». Однако народ едко заметил, что Повелитель правоверных пытается переложить на Аллаха ответственность за свое скряжничество. Несомненно, эта проповедь проливает яркий свет на различие между Аббасидами и Омейядами. Мансур называет себя представителем и доверенным лицом Бога. Ни непосредственные преемники Пророка, ни Омейяды никогда не претендовали на что-либо большее, нежели роль устроителей мирских дел мусульманской общины.

Рассказывают, что Мансур заключил личное соглашение с дворцовым поваром, согласно которому последнему позволялось забирать головы, внутренности и шкуры животных, забитых в пищу, при условии что он будет бесплатно снабжать дворец дровами для нужд кухни.

В другой раз, путешествуя, Мансур услышал пение своего старого слуги, который погонял его верблюда. Халифу так понравилась эта песня, что он дал старику полдирхема — что, должно быть, примерно равнялось шестипенсовой монете.

«Когда я был молод, я погонял верблюда для халифа Хишама, — бестактно заметил старый погонщик, — и он дал мне десять тысяч дирхемов».