Чтение онлайн

— Слушай сюда, Макс, и слушай очень внимательно, повторять я не буду. У тебя есть ровно шестьдесят секунд, чтобы исчезнуть с этого приема.

— И-Ильдар… ты чего? Это же закрытое мероприятие… у меня приглашение…

Я сжал пальцы на его ключице еще сильнее, чувствуя, как хрустит ткань его дорогого пиджака.

— Если через минуту я или женщина, которая пришла со мной, увидим твою потную физиономию в этом здании… — я чуть склонил голову, глядя прямо в его забегавшие от паники глазки. — Я клянусь тебе, Берг, я уничтожу твою студию. Я скуплю все твои долги и пущу тебя по миру в одних трусах. А потом я лично прослежу, чтобы каждый грамм той синтетики, которую ты таскаешь в карманах, оказался на столе у начальника наркоконтроля вместе с видео твоих «вибраций».

Берг побледнел так, что стал сливаться с белым мрамором колонны. Он сглотнул, часто-часто закивав. В его глазах появилось осознание того, что я не шучу. Что прямо сейчас его жизнь висит на очень тонком волоске моего терпения.

— Я… я понял, Ильдар Тимурович. Я уже ухожу. Мне как раз звонили… дела.

— Время пошло.

Я отпустил его, брезгливо вытирая руку. Берг, не сказав больше ни слова, протиснулся сквозь толпу и почти бегом бросился к выходу, по пути чуть не сбив официанта с подносом.

Затем поправил манжеты, развернулся и направился обратно к Вике.

Она стояла там, где я ее оставил, под негласной, но надежной охраной подоспевшего Сергея. В ее руке был стакан с минералкой. Бледность еще не до конца ушла с ее щек, но глаза уже не были такими затравленными. Она видела, как Берг трусливо сбежал.

Я подошел к ней. Сергей тактично растворился в толпе.

— Всё. Воздух чист. Животных вывели.

— Что ты ему сказал?

— Сказал, что у него аллергия на изумрудный цвет, и если он не свалит, у него начнется анафилактический шок в виде сломанных ног, — невозмутимо ответил я, забирая у нее стакан с водой. — Успокоилась?

— Да. Спасибо.

Она вдруг сделала то, чего я от нее никак не ожидал. Лисицына сама, по собственной воле, сократила дистанцию и прижалась плечом к моей груди. Не как перепуганная жертва, а как женщина, которая признала, что за этой спиной ей безопасно.

— Знаешь, Валиев. А из тебя получается неплохой телохранитель.

Я усмехнулся, чувствуя, как от ее близости по венам снова начинает гнать адреналин, но уже совершенно другого свойства. Я положил руку ей на талию, прижимая этот роскошный изумрудный шелк к себе.

— Я же говорил тебе киса. Ты моя. А я за свое порву кого угодно. А теперь давай, возвращай свою стервозную улыбку на лицо. Вон к нам идет министр финансов, и мне нужно, чтобы он понял: со мной шутить так же опасно, как пытаться отобрать у тебя диктофон.

Ну здравствуй, уютненький.

Уберите детей, беременных женщин и людей с тонкой душевной организацией от экранов. Потому что сегодня ваша Бешеная будет говорить о вещах, от которых у моего кактуса Валерия могли бы завянуть колючки (если бы он не был таким же циником, как и я).

Давайте поговорим о сексе.

Точнее, о его катастрофическом, зияющем, как черная дыра в космосе, отсутствии.

Я тут на досуге, сидя в своей роскошной служебной квартире с панорамным видом на ночную Москву, провела нехитрые математические вычисления. И с ужасом осознала: секса у меня не было одиннадцать месяцев и три недели.

Почти год, ребята. Год!

Мое либидо так долго находилось в коме, что я всерьез начала думать, будто оно откинуло лапки. Сначала я отходила от предательства бывшего, потом меня с грохотом вышвырнули с работы, потом я выживала, писала про втулки от туалетной бумаги, питалась ненавистью к одному конкретному мажору и макаронами по акции. Согласитесь, когда ты думаешь, чем завтра платить за коммуналку, мысли о кружевном белье, феерических оргазмах и страстных стонах как-то сами собой отходят на сто двадцать пятый план. Моим главным эротическим переживанием за этот год была скидка на полусладкое в «Пятерочке».

Я забыла, каково это. Я обросла броней из сарказма, профессионального цинизма и железобетонной уверенности в том, что мне никто не нужен. Я была эдаким бесполым киборгом с диктофоном наперевес.

А потом случилась пятница. Губернаторский прием. Изумрудное платье.

И один человек.

Имя его я называть не буду. Давайте просто окрестим его… ну, скажем, Его Темнейшество. Или Мистер Идеальный Костюм. Или Спонсор Моего Нервного Тика. Выбирайте любое, суть от этого не поменяется.

Знаете, как нам описывают возбуждение в женских романах? «В животе запорхали бабочки», «по телу разлилось приятное тепло», «ее дыхание участилось от предвкушения».

Какая же это чушь, уютненький. Полная, беспросветная чушь.

Когда твое тело спало почти год, а потом его резко, без предупреждения швыряют в эпицентр животного влечения — это не бабочки. Это Годзилла, который просыпается внутри тебя, топчет твои внутренности и орет: «Я ХОЧУ ЭТОГО! ПРЯМО СЕЙЧАС!».

В ту пятницу на приеме произошел один инцидент. Появился призрак из моего очень недавнего и очень жуткого прошлого. Меня накрыла паника. Настоящая, липкая. И тогда Его Темнейшество просто встал между мной и моей паникой. Он закрыл меня собой. Его рука легла мне на талию, прижимая к груди.

И всё. Предохранители сгорели.

Я стояла там, в этом огромном зале, полном министров, депутатов и их силиконовых жен, и понимала, что со мной происходит катастрофа библейского масштаба.

Его ладонь сквозь тонкий изумрудный шелк казалась раскаленным клеймом. От него пахло кедром, виски и той самой первобытной, давящей мужской силой, от которой у нормальных женщин подкашиваются ноги. А у ненормальных (вроде меня) — сносит крышу.

Физиология — безжалостная сука.

Я почувствовала, как кровь, с гулом самолетной турбины, отливает от головы и устремляется вниз. Узел, который был затянут у меня где-то в районе солнечного сплетения целый год, лопнул с оглушительным треском. Меня бросило в такой жар, что я испугалась, не пошел ли от платья дым.

Я текла так, что, простите за мой французский, хоть трусы выжимай.

Это было не просто возбуждение. Это было какое-то химическое отравление. Тяжелое, тягучее, затапливающее сознание. Я смотрела на линию его подбородка, на губы, на пульсирующую жилку на шее, и мои яичники в этот момент коллективно подали в суд на мой мозг с требованием лишить его родительских прав. Мозг капитулировал без боя.

Я хотела, чтобы он прижал меня не к себе, а к ближайшей мраморной колонне. Хотела, чтобы эти длинные, сухие пальцы с идеальным маникюром разорвали этот изумрудный шелк к чертовой матери. Я, человек, который не лезет за словом в карман, в тот момент могла думать только глаголами: прижать, укусить, застонать, отдаться.

И знаете, что самое ужасное?

Мне было больно. Физически больно.

Когда ты отморозишь руки на морозе, а потом сунешь их под горячую воду — они начинают невыносимо ныть. Нервные окончания просыпаются, и это ощущается как тысячи мелких игл.

С либидо, оказавшимся в коме на одиннадцать месяцев, происходит то же самое. Эта внезапная пульсация внизу живота была такой резкой, такой тяжелой и переполненной кровью, что сводило бедра. Внутри всё ныло от пустоты и отчаянной, острой потребности, чтобы эту пустоту заполнили. Грудь налилась, соски затвердели так, что трелись о кружево бралетта, причиняя сладкую, пыточную боль при каждом вздохе.