Чтение онлайн

Пресли стал тем человеком, которого искал Филлипс. К концу 1955 года его пластинки стали хитами, а живые выступления, на которых он изображал отчужденного Брандо и сексуально извивался в такт музыке, — сенсацией. Зрители, состоявшие в основном из молодых людей, визжали и выли в сценах, которые пугали других наблюдателей. Один возмущенный комментатор заявил, что выступления Пресли были «стриптизом в одежде… не только наводящим на размышления, но и откровенно непристойным». В 1956 году несколько хитов Пресли, такие как «Hound Dog» и «Heartbreak Hotel», были проданы миллионными тиражами. Он подписал контракт на участие в трех фильмах. Эд Салливан, который предусмотрительно заявил, что «Элвис-таз» никогда не появится в его шоу, сдался и предложил ему неслыханную сумму в 50 000 долларов за выступление в трех из них. (На одном из них камеры показывали его только с пояса). По оценкам, 54 миллиона американцев смотрели Элвиса на одном из этих шоу — самая большая аудитория на телевидении до того времени (и не превзойдена до тех пор, пока 67 миллионов не посмотрели Beatles, также на «Эде Салливане», в 1964 году). Элвис взлетел к славе одной из самых феноменальных звезд десятилетия, которое, благодаря развитию средств массовой информации, открыло эру беспрецедентного поклонения звездам и знаменитостям. Композитор Леонард Бернстайн позже назвал Пресли «величайшей культурной силой двадцатого века». [941]

Возникновение новой музыки во многом было обусловлено достатком и мощью культуры потребления. К тому времени подростки зарабатывали миллионы долларов, часто работая в заведениях быстрого питания на обочинах дорог. Другие получали пособия от родителей. Многие могли найти скромные суммы, которые требовались для покупки проигрывателей, как их тогда называли, и дешевых виниловых дисков со скоростью вращения 45 оборотов в минуту, на которых исполнялись новые мелодии. Почти каждый мог позволить себе высыпать пять центов в музыкальные автоматы, которые проигрывали музыку там, где собирались подростки. Розничные продажи пластинок подскочили со 182 миллионов долларов в 1954 году до 521 миллиона долларов в 1960-м. Рок-н-ролл, как и многое другое в Соединенных Штатах, быстро превратился в кукурузную модификацию — жизненно важную часть процветающей культуры потребления.

Некоторые взрослые американцы делали вид, что их не расстраивает ажиотаж вокруг рок-н-ролла. Как и многие другие увлечения, это может пройти. (Элвис, говорили они, был не так уж плох — покупал дома для своих родителей, читал молитвы, не курил и не пил). Но никто не сомневался, что популярность рок-н-ролла свидетельствует о зарождающемся подъеме иногда беспокойной «молодежной культуры». И многие пожилые люди открыто выражали свою тревогу. Один психиатр, написавший в New York Times, заявил, что рок-н-ролл — это «заразная болезнь» и «каннибалистический и трайбалистский вид музыки». Расистские метафоры здесь остались неоспоренными. Другой критик, обращаясь в сенатский подкомитет по борьбе с преступностью, сетовал, что «Элвис Пресли — это, конечно, символ, но символ опасный. Его выходки со стриптизом грозят поднять рок-н-ролл в мире несовершеннолетних на открытый бунт против общества. Гангстер завтрашнего дня — это тип Элвиса Пресли сегодняшнего дня». [942]

МНОГИЕ ИЗ ЭТИХ СТРАХОВ, связанных с подростковой преступностью, рок-н-роллом и бунтарством молодёжи, отражали современное смятение и тревогу на фоне быстрых социальных, демографических и экономических изменений, преображавших нацию. Они также затрагивали реальные явления, поскольку все большее число молодых людей действительно начинало бунтовать против общепринятых устоев. Некоторые из этих молодых людей отождествляли себя с Холденом Колфилдом, подростком-антигероем романа Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (The Catcher in the Rye, 1951). Люди постарше, по словам Холдена, были «фальшивками». Другие молодые люди — немногочисленные, но отмеченные современными исследователями социальных тенденций — стали «битниками», которые утверждали, что отвергают материализм культуры потребления и придерживаются богемного стиля жизни. [943] Многие другие идентифицировали себя с собственной культурой групп сверстников — той, которая подчеркивала новый потребительский мир кинозалов, фастфудов, джейлопи и торговых центров. Неудивительно, что многие пожилые американцы, обескураженные темпами социальных перемен, стали чувствовать серьёзную угрозу со стороны «молодежной культуры».

Тем не менее, многие «угрозы» старому образу жизни в 1950-е годы были преувеличены. Статистика преступности среди несовершеннолетних (и преступности в целом), хотя и ненадежная, не показала роста в 1950-е годы. Более того, хотя многие молодые люди были неспокойны, они не видели четких путей для коллективных социальных действий. Даже рок-н-ролл, при всём его освобождающем потенциале, не мог их предоставить. Вместо этого беспокойная молодёжь 1950-х годов, как правило, бунтовала на довольно небольшой сцене, где родители и соседи оставались главными препятствиями на пути к удовлетворению. За исключением чернокожих, которые становились все более воинственными в борьбе с расовой несправедливостью, молодые люди, недовольные существующим положением вещей, не слишком беспокоились о более крупных политических или социальных проблемах. Большинство педагогов в 1950-х годах обнаружили «молчаливое поколение» как в школах, так и в развивающихся университетах.

В 1950-е годы неугомонной молодёжи все ещё не хватало значительно возросшего чувства возможности, неограниченных прав, которое должно было придать им больше энергии и надежды в 1960-е годы. Вместо этого они столкнулись со все ещё сильными культурными нормами, которые предписывали традиционные роли для «взросления»: «девочки» должны были стать женами и домохозяйками, «мальчики» — поступить на военную службу, а затем стать кормильцами. Мало кто из молодых людей, в том числе и Пресли, думал, что им удастся избежать призыва: половина юношей, достигших совершеннолетия в период с 1953 по 1960 год, оказались в военной форме, большинство — на два года и более.

К концу 1950-х годов миллионы американцев наслаждались щедротами изобилия и культурой потребления, о которых они раньше даже не догадывались. В процессе этого у них формировались большие ожидания от жизни, и они начали оспаривать то, что казалось незыблемым всего несколько лет назад. Однако старые культурные нормы сохраняли свою силу вплоть до 1960-х годов, когда ожидания поднялись на новую высоту и способствовали социальным волнениям нового, совершенно иного масштаба.

Сознание цвета кожи всегда омрачало жизнь в Соединенных Штатах. Светлокожие люди, опасаясь «загрязнения» со стороны «цветных», исторически возводили грозные барьеры против «небелых» американцев. В период с конца 1940-х по 1960 год эти барьеры немного приоткрылись, и несколько чужаков пробрались сквозь щели. Но только на некоторое время. Подавляющее большинство небелых, включая не только афроамериканцев, но и американских индейцев, азиатов и многих латиноамериканцев, не смогли пробиться. [944] В вопросах цвета кожи и расового сознания Соединенные Штаты держались твёрдо.

ТРЕБОВАНИЯ К АМЕРИКАНСКИМ ИНДЕЙЦАМ давно продемонстрировали практически непробиваемость таких барьеров. Отчасти благодаря военным кампаниям против них, а в основном — убийственным болезням, которые европейцы принесли с собой в Новый Свет, численность коренного населения на территории, ставшей Соединенными Штатами, резко сократилась с многих миллионов в 1600 году (по большинству оценок, сейчас эта цифра колеблется между 4 и 7 миллионами) до минимума около 200 000 человек в 1900 году. [945] Белые, подавив сопротивление «красных» и отправив большинство выживших в резервации, затем ещё больше обманом лишили индейцев их земли и попытались заставить их принять белый образ жизни. В 1924 году Конгресс постановил, что коренные индейцы являются гражданами Соединенных Штатов, но ни национальное правительство, ни штаты не придали этому гражданству ощутимого значения. Некоторые штаты отказывали индейцам в праве голоса вплоть до начала 1950-х годов.

В период с 1934 по 1945 год Джон Коллиер, комиссар по делам индейцев, пытался продвигать «индейский новый курс», который должен был повысить ценность культуры коренных народов, увеличить федеральную поддержку здравоохранения и образования, а также обеспечить большее самоуправление в резервациях. Коллиер был высокомерным и патерналистским, и многие туземцы отказались сотрудничать с его планами. Тем не менее, его политика давала надежду на более либеральное отношение к индейцам, некоторые из которых — и тогда, и позже — получили поддержку в своём стремлении к сопротивлению и самоопределению. [946] Коллиер попал под огонь консервативной критики и ушёл в отставку в 1945 году. Его преемники постепенно подрывали его усилия, особенно после 1953 года, когда Конгресс попытался положить конец особому статусу индейцев, которые по закону были подопечными Соединенных Штатов. Со временем, заявил Конгресс, на индейцев будут распространяться те же законы, привилегии и обязанности, что и на других американских граждан. [947] Политика «прекращения», как называли этот подход, была направлена на то, чтобы прекратить государственную помощь индейцам и заставить их жить самостоятельно. В 1954 году меномины, кламаты и несколько более мелких групп согласились на «прекращение» и отправились в мир неиндейцев как индивидуумы.

После этого прекращение службы вскоре утратило свою значимость в качестве официальной политики. Ряд индейских групп присоединились к белым сочувствующим и выразили решительный протест против нового подхода, который, по их словам, обрекал большинство меноминцев и кламатов на жизнь в забвении. Другие сторонники ответственности правительства перед коренным населением добились в 1955 году передачи медицинских учреждений и программ для индейцев из Бюро по делам индейцев (долгое время считавшегося несимпатичной и коррумпированной бюрократией) в Государственную службу здравоохранения, которая стала работать лучше. Конгресс также предоставил скромную финансовую помощь растущему числу отдельных индейцев, которые стремились покинуть свои резервации и переехать на новое место жительства. В 1958 году правительство отказалось от попыток навязать расторжение брака, а в 1969 году президент Никсон официально прекратил эту политику, которая была в затмении в 1960-е годы. К тому времени индейские активисты начали брать дело в свои руки.