Чтение онлайн

Кеннеди, конечно же, победил на выборах, которые собрали рекордную для послевоенных президентских гонок явку (около 64% избирателей, имеющих право голоса) и оказались самыми близкими к выборам столетия. Он получил 49,7% голосов против 49,6% у Никсона. Его преимущество в густонаселенных северных штатах обеспечило ему перевес в коллегии выборщиков — 303 против 219. [1108] Но перевес в несколько голосов в нескольких крупных штатах, в частности в Иллинойсе (где ему помогли махинации демократов в районе Чикаго), мог повернуть выборы в другую сторону. Результат был настолько близким, что некоторые советники Никсона призывали его оспорить его. Вице-президент, хотя и горько переживал поражение, решил не идти на поводу у раскольников (республиканцев также подозревали в подтасовке голосов) и признал своё поражение. Экспертам оставалось сделать вскрытие, чтобы объяснить, почему он проиграл.

Диагнозов было много, и ни один из них не мог объяснить всего. Некоторые приверженцы Никсона обвиняли Эйзенхауэра, который не пытался скрыть своего известного двойственного отношения к Никсону. На пресс-конференции в августе его попросили привести пример важной идеи Никсона, которая была принята администрацией. «Если вы дадите мне неделю, я смогу вспомнить одну», — ответил президент. «Я не помню». [1109] Президент сразу понял, как плохо это прозвучало, и извинился перед вице-президентом. Но ущерб был нанесен. Более того, Эйзенхауэр не вел активной предвыборной кампании до последней недели, и в этот момент он больше времени уделял восхвалению собственных достижений, чем восхвалению Никсона.

Другие аналитики склонны были винить самого Никсона. Как бы он ни старался, Никсон казался деревянным на публичных выступлениях, особенно в сравнении с явно более расслабленным и гораздо более симпатичным Кеннеди. Внешний вид имел значение. Это было особенно очевидно во время первых теледебатов — нового события в американской политической истории. Американцы, слушавшие радио, считали, что Никсон, обученный дебатам со школьной скамьи, «победил». Однако большинство миллионов людей, смотревших телевизор, предпочли Кеннеди. Никсон повредил колено во время предвыборной кампании и был простужен. Отказавшись от сильного макияжа, он выглядел изможденным и небритым, а его голос был хриплым. Кеннеди, напротив, приехал загорелым из Калифорнии и выглядел спокойным и контролируемым. Хотя дебаты, возможно, не изменили многих мнений — Никсон уже терял позиции в опросах и, возможно, отставал, — они подняли Кеннеди из его менее известного статуса претендента. Они привели в ужас многих в лагере Никсона и вызвали большой энтузиазм у сторонников Кеннеди, которые в дальнейшем боролись с энтузиазмом и большими надеждами. [1110]

Кеннеди действительно вдохновлял на подвиги, когда кампания близилась к завершению. На некоторых митингах группы людей, особенно женщины, преодолевали барьеры и бежали за его машиной. Это, по сообщению Newsweek, были «бегуны». Среди других поклонников Кеннеди были «прыгуны», которые прыгали вверх и вниз, когда проезжал его кортеж, «двойные прыгуны», женщины, которые прыгали вместе, держась за руки, и «сжиматели», женщины, которые скрещивали руки, обнимали себя и кричали: «Он посмотрел на меня! Он смотрел на меня!» Никсон обычно вызывал аплодисменты, но ничего похожего на бегунов, прыгунов и клатчеров. [1111]

Многие люди, познакомившиеся с Кеннеди, были почти так же ошеломлены. Они находили его лично очаровательным, магнетическим, даже зажигательным. Он был уравновешен, красив, по-юношески энергичен и мог буквально зажечь комнату. Интеллектуалы и журналисты благосклонно отзывались о его сухом остроумии, непочтительности и холодном, отстраненном интеллекте. Хейнс Джонсон, проницательный журналист, вспоминал, что Кеннеди был «самым соблазнительным человеком, которого я когда-либо встречал. Он излучал чувство яркой жизни и юмора, которое, казалось, естественно вытекало из него». [1112] Кеннеди было неловко долго предаваться высокопарным ораторским полетам. Однако, призывая к переменам, он апеллировал к идеалистическим надеждам людей. По любым стандартам он был самым харизматичным американским политиком послевоенной эпохи, особенно для женщин и молодых людей. [1113] Харизма, хотя и важная, была лишь частью причины узкой победы Кеннеди. Он также принял тактические решения, которые, по крайней мере, в ретроспективе кажутся политически дальновидными, поскольку они укрепили коалицию городских, этнических, чёрных и южных избирателей, которую Рузвельт создал в 1930-х годах и которая сохранилась для Трумэна в 1948 году. Одним из таких решений было его первое решение в качестве кандидата: назначить Джонсона своим помощником. Это решение поразило делегатов и репортеров. Джонсон, сам кандидат в президенты, нападал на Кеннеди как до, так и во время съезда. Как лидер большинства в Сенате он обладал гораздо большей властью, чем когда-либо в качестве вице-президента. Большинство советников Кеннеди, особенно его брат Бобби, который был менеджером его кампании, презирали Джонсона, которого они считали не только консерватором, но и дельцом на колесах. Но Кеннеди (и его отец) решили, что Джонсон нужен им для того, чтобы укрепить шансы демократов в Техасе, ключевом штате, и в других южных и западных регионах. И вот предложение было сделано.

Когда друзья Джонсона узнали об этом предложении, они решительно воспротивились. Но Джонсона это заинтересовало — и потому, что он искал новых вызовов, и потому, что для него было честью получить предложение. В частном порядке он согласился, и слух о сделке просочился наружу. В этот момент либералы запротестовали, и Бобби, ошибочно решив, что Джек пересматривает своё предложение, отправился в номер Джонсона. Там он намекнул, что Джонсону следует отказаться от участия в выборах вице-президента. Джонсон поднял трубку, чтобы узнать, чего на самом деле хочет Джек. Кеннеди заверил его, что выбор остается за ним, и сделка впоследствии прошла через съезд. Джонсон, необычайно чувствительный человек, так и не простил Бобби и не забыл об оскорблении. Однако в открытую он симулировал свой энтузиазм по отношению к Кеннеди. Его присутствие, возможно, защитило Кеннеди от перевеса на Юге. [1114]

Второе ключевое решение Кеннеди касалось его католицизма, что заставило многих протестантов, включая Нормана Винсента Пила, усомниться в том, что он должен быть президентом. (Ещё одним сомневающимся был Мартин Лютер Кинг-старший). Кеннеди встретил этот вопрос лицом к лицу, обратившись к протестантским священнослужителям в Хьюстоне, центре протестантских сил. Америка, сказал он, — это страна, где «отделение церкви от государства является абсолютным, где ни один католический прелат не будет указывать президенту, как ему действовать, и ни один протестантский священник не будет указывать своим прихожанам, за кого голосовать». Он добавил: «Я не являюсь католическим кандидатом в президенты… Я не выступаю от имени своей церкви по общественным вопросам, и церковь не выступает от моего имени». [1115] Позднее результаты выборов показали, что избиратели резко разделились по религиозному признаку и что католицизм Кеннеди скорее навредил ему, чем помог. [1116] Тем не менее, большинство современных наблюдателей согласились с тем, что речь Кеннеди в Хьюстоне позволила смягчить религиозную риторику на протяжении большей части кампании. Если бы он уклонился от ответа на этот вопрос, избиратели-протестанты могли бы обеспечить ему поражение.

Ещё одним шагом, который, похоже, помог ему в политическом плане, стали жесты, которые он и Бобби сделали в конце октября в отношении чернокожих, оказавшихся в затруднительном положении. Когда Кинга арестовали в Джорджии и приговорили к четырем месяцам тюрьмы за незначительное нарушение правил дорожного движения, Никсон попытался тихо вмешаться, но ничего не сказал публично. Однако один из помощников убедил Джека позвонить жене Кинга, Коретте, и выразить своё сочувствие. В то же время Бобби (без ведома Джека) телеграфировал судье и потребовал освободить Кинга. Судья согласился, и Кинг вышел из тюрьмы под залог. После этого Кинг полностью возложил на Джека ответственность за случившееся. Кинг-старший пришёл в себя и объявил: «У меня есть чемодан, полный голосов, и я собираюсь отнести их мистеру Кеннеди и бросить ему на колени». [1117] Эти усилия Бобби и Джека, возможно, убедили некоторых заблудших чернокожих, которые в 1956 году голосовали за республиканцев, вернуться в лагерь демократов. [1118] Какова бы ни была причина, в 1960 году около 70 процентов голосов чернокожих отдали демократы (по сравнению с 63 процентами в 1956 году), и это увеличение могло переломить ситуацию в пользу Кеннеди в нескольких северных штатах, где шла острая борьба, таких как Нью-Джерси, Мичиган и Иллинойс, а также в Техасе (все они были выиграны Эйзенхауэром в 1956 году). [1119] Позже Эйзенхауэр приписал поражение республиканцев «паре телефонных звонков» Джона и Роберта Кеннеди. [1120]

ТАКИМ ОБРАЗОМ, демократическая коалиция выжила. Этот центр, наряду с другими, похоже, устоял в 1960 году. Имело ли это значение?

Многие американцы позже вообразили, что так оно и было. Кеннеди, по их мнению, наметил ряд новых рубежей и отказался от закостенелой старой политики 1950-х годов. Однако трудно назвать много американцев сразу после выборов, которые ожидали, что произойдет что-то очень драматичное. Консерваторы правильно настаивали на том, что у Кеннеди не было народного мандата. Эйзенхауэр, который глубоко недолюбливал Кеннеди, также сомневался, что новая администрация сможет многое изменить. В своём прощальном обращении от 17 января 1961 года он предсказал, что «огромный военный институт и крупная оружейная промышленность» — военно-промышленный комплекс — могут продолжать отравлять международные отношения и доминировать во внутренней политике. Он настоятельно предупредил нацию быть начеку.

Либералы, конечно, были рады, что Никсон проиграл и что избиратели вернули демократам большинство на Капитолийском холме: 65 против 35 в Сенате и 263 против 174 в Палате представителей. Но и им было трудно истолковать выборы как триумф значительных перемен. На самом деле демократы потеряли двадцать мест в Палате представителей. Дело в том, что Кеннеди вел прагматичную, центристскую кампанию, в которой обещал вести холодную войну энергичнее, чем когда-либо. Несмотря на сидячие забастовки, моральные вопросы, такие как гражданские права, казались Кеннеди и его советникам в конце 1960 года не более насущными, чем они были для большинства белых американцев на протяжении всего второго срока Эйзенхауэра. Казалось, нет причин ожидать, что политический центр сильно сместится в ближайшие дни.

1960 год, пишет один историк, ознаменовал «окончательный конец Тёмных веков и начало более обнадеживающего и демократического периода», который продолжался до начала 1970-х годов. Другой историк называет 1960-е годы современным Великим пробуждением, которое зажгло «сгоревшее десятилетие» культурных перемен сродни бурным 1840-м годам. Уильям Брейден, современный обозреватель, назвал эту эпоху Эрой Водолея, которая возвестила о «новой американской идентичности — коллективной идентичности, которая будет более чёрной, более женственной, более восточной, более эмоциональной, более интуитивной, более буйной — и, возможно, даже лучше прежней». [1121]