Чтение онлайн

Солдаты прибыли в среду, 25 сентября, и оставались до конца ноября. Гвардейцы оставались в течение всего учебного года. Восемь учеников продержались весь год, а один, Эрнест Грин, окончил школу вместе со своими одноклассниками и поступил в колледж штата Мичиган. Однако им никогда не было легко, потому что небольшое меньшинство их белых одноклассников регулярно проклинало, толкало и плевало на них. Местные белые угрожали взорвать школу и убить школьного управляющего. (Одна такая попытка действительно была предпринята, но не удалась.) Фаубус, стремившийся к громкой славе, был с энтузиазмом переизбран в 1958 году и на ещё три срока после этого. В 1958–59 учебном году он закрыл все школы в Литтл-Роке, вместо того, чтобы провести десегрегацию в городе. По его стопам пошли и другие ободренные южные лидеры, что привело к массовому сопротивлению на большей части Юга в конце 1950-х годов. К 1960 году чернокожие отчаялись в надеждах на реальную помощь со стороны политиков и решили действовать самостоятельно.

АМЕРИКАНСКИЕ КРИТИКИ эксцессов «красной угрозы» получили мимолетное удовлетворение от некоторых событий конца 1950-х годов. Но и они нашли эти годы разочаровывающими.

Самый значительный признак перемен в этом вопросе исходил от Верховного суда. К 1956–57 годам Уоррен стал выступать в защиту не только гражданских прав, но и гражданских свобод. Другие члены суда присоединились к нему, чтобы склонить трибунал к более либеральному курсу. Главными среди них были два ветерана, назначенные Рузвельтом, Блэк и Дуглас, а также новичок, назначенный в 1956 году Эйзенхауэром, Уильям Бреннан-младший из Нью-Джерси. Прежде чем выдвинуть его кандидатуру, Эйзенхауэр не слишком тщательно изучил взгляды Бреннана — если бы изучил, то вряд ли бы предложил его кандидатуру. Как и многие консерваторы конца 1950-х годов, президент был одновременно ошеломлен и расстроен тем, что за этим последовало, поскольку в 1956 году суд начал отменять некоторые антикоммунистические законы и постановления, которые процветали во время «красной угозы». Наиболее четко он заявил о своём гражданском либертарианстве 17 июня 1957 года, который противники коммунизма назвали «Красным понедельником». Тогда и двумя неделями позже ряд решений усилил конституционные гарантии против самообвинения, узко истолковал антикоммунистический Закон Смита 1940 года, чтобы оградить от политических процессов, защитил людей от необходимости отвечать на вопросы (HUAC) о других, а также постановил, что некоторые обвиняемые имеют право знакомиться с отчетами информаторов, оплачиваемых ФБР. В результате этих решений правительство практически отказалось от попыток преследовать коммунистов по Закону Смита. [1049]

Гражданские либертарианцы приветствовали приговоры. И. Ф. Стоун сказал, что «они обещают новое рождение свободы. Они делают Первую поправку снова реальностью. Они отражают неуклонно растущее недоверие и отвращение общества к этому странному сборищу оппортунистов, клоунов, бывших коммунистов и бедных больных душ, которые за последние десять лет выставили Америку в глупом и даже зловещем свете». [1050] Другие американцы, однако, были озадачены и расстроены этой тенденцией. Эйзенхауэр, отвечая на вопрос о некоторых делах на пресс-конференции, заметил: «Возможно, в их последней серии решений есть такие, которые каждый из нас понимает с большим трудом». [1051] Судья Том Кларк, беспокоясь о национальной безопасности, пожаловался, что суд, предоставив обвиняемым доступ к данным ФБР, устроил «римский праздник для рытья в конфиденциальной информации, а также в жизненно важных национальных секретах». [1052]

Правые американцы, которые уже были разгневаны решением по делу Брауна, особенно быстро ухватились за эти новые дела и напали на Суд. Общество Джона Берча, мобилизовавшись в 1958 году, направило значительные ресурсы на импичмент Уоррена и на ограничение полномочий Суда. Видные консервативные сенаторы возглавили аналогичную, более серьёзную атаку на Капитолийском холме, которая должна была ограничить юрисдикцию Суда в области лояльности и подрывной деятельности. Они использовали привычную тактику увязывания коммунизма и поддержки гражданских прав. По словам Истленда из Миссисипи, на Суд «оказывало влияние некое тайное, но очень мощное коммунистическое или прокоммунистическое влияние». [1053]

Сторонники судебной сдержанности предлагали более умеренную критику в адрес Суда. Среди них были и некоторые из самих судей, в частности Феликс Франкфуртер, который помнил, как консервативная активность Суда в 1930-х годах привела к конституционному кризису. Судебная смелость, считал он, могла разжечь (и разжигала) нападки на Суд в 1950-е годы — на этот раз со стороны правых. К концу 1950-х годов Франкфуртер и Джон Маршалл Харлан, которого Эйзенхауэр назначил в 1955 году, открыто призывали Суд умерить то, что они считали чрезмерным судебным активизмом. Эдвард Корвин, заслуженный профессор Принстона, считающийся одним из самых авторитетных в стране специалистов по конституционной истории, зашел так далеко, что написал в New York Times: «Не может быть никаких сомнений в том, что… суд фактически впал в запой и сует свой нос в дела, выходящие за рамки его собственной компетенции, в результате чего… ему следует хорошенько потрепать вышеупомянутый нос… Страна нуждается в защите от агрессивных тенденций суда». [1054]

Благодаря усилиям Джонсона и других членов Сената Конгресс не стал ограничивать деятельность Суда. Но это было близко к тому: в августе 1958 года консервативная коалиция проиграла ключевое предложение об ограничении полномочий Суда с небольшим перевесом голосов — 49 против 41. Возможно, понимая, что рискует получить отпор, Суд и сам проявил осторожность в 1959 году. В деле Баренблатта в том году он встревожил гражданских либертарианцев, поддержав 5:4 обвинение Баренблатта, педагога, который ссылался на Первую поправку, отказываясь сотрудничать с HUAC, в неуважении к суду. [1055] Когда в 1960-х годах Суд возобновил свой гражданско-либертарианский курс — в ретроспективе Баренблатт был аномальным — консервативные критики снова вспыхнули. Их гнев обнажил стойкий аспект американской мысли послевоенной эпохи: антикоммунистические настроения внутри страны оставались очень сильными.

В эти годы ничто не вызывало таких эмоций, как успешный запуск Советским Союзом 4 октября 1957 года Спутника, первого в мире орбитального спутника. Спутник был небольшим — около 184 фунтов и размером с пляжный мяч. Но он пронесся по орбите, делая «бип-бип-бип» со скоростью 18 000 миль в час и обращаясь вокруг земного шара каждые девяносто две минуты. Месяц спустя Советский Союз запустил Спутник II. Он весил около 1120 фунтов и нес научные приборы для изучения атмосферы и космического пространства. В нём даже разместилась собака Лайка, к телу которой были пристегнуты медицинские инструменты. [1056]

Американцы отреагировали на эти драматические достижения с тревогой, близкой к панике. Казалось, что Советы намного опередили Соединенные Штаты в области ракетной техники. Вскоре они могли покорить космос, возможно, для создания опасных внеземных военных баз. Тем временем американские попытки догнать их казались смехотворными. 6 декабря испытание ракеты «Авангард», транслировавшееся по телевидению, привело к глубокому конфузу. Ракета поднялась на два фута от земли и разбилась. В прессе говорили о «Flopnik» и "Stay-putnik» [1057] . Г. Меннен Уильямс, демократический губернатор штата Мичиган, высмеял американские усилия:

Уильямс, по крайней мере, предложил легкий подход. Другие критики, особенно демократы, обрушились на администрацию за неспособность идти в ногу с врагом. Сенатор Генри Джексон из Вашингтона говорил о «позоре и опасности». Сенатор Стюарт Саймингтон из Миссури добавил: «Если наша оборонная политика не будет оперативно изменена, Советы перейдут от превосходства к превосходству. Если это произойдет, наше положение станет невозможным». [1059]

Ранее заказанный доклад группы Консультативного совета по науке, представленный в начале ноября в Совет национальной безопасности, казалось, подтверждал эти критические замечания. В нём были представлены мысли целого ряда ветеранов (и партийных) антикоммунистического истеблишмента, включая Роберта Ловетта, Джона Макклоя и Пола Нитце (который в 1950 году создал NSC–68, призывавший к значительному увеличению расходов на оборону). Отчет Гейтера, как назывался документ, был якобы засекречен, но его содержание быстро просочилось. В нём рекомендовалось колоссальное увеличение военных расходов на 44 миллиарда долларов, которое должно было быть достигнуто за счет дефицита средств в течение следующих пяти лет. [1060] В нём также содержалось требование ускорить разработку противорадиационных укрытий. Пресса восприняла доклад Гейтера как подтверждение уязвимости Америки и вины Эйзенхауэра.

Доклад Гейтера был лишь одним из целой серии выпадов «экспертов» по оборонным потребностям, которые были уверены, что Соединенные Штаты отстают от Советов. С начала 1958 года Фонд братьев Рокфеллеров выпустил серию критических материалов в том же духе. [1061] Некоторые из них исходили от плодовитого ума Генри Киссинджера, тридцатичетырехлетнего студента, изучавшего международные отношения. Его собственная книга «Ядерное оружие и внешняя политика», опубликованная в 1957 году, уже утверждала, что Соединенные Штаты нуждаются в гораздо более гибкой и дорогостоящей военной позиции. Эта книга стала большим хитом продаж.