Чтение онлайн

Такие документы, как доклады Гейтера и Рокфеллера, сильно исказили современную картину террористического баланса. На самом деле, в то время — да и позже — не существовало такого понятия, как «ракетный разрыв», фраза, которой демократы и прочие бросались в адрес правительства США во время избирательных кампаний 1958 и 1960 годов. Запуски «Спутника» действительно продемонстрировали, что Советы имели преимущество в тяге — способности выводить спутники на орбиту. Но на самом деле Советы сильно отставали в производстве боеголовок и не развернули межконтинентальную баллистическую ракету (МБР) в годы правления Эйзенхауэра. В 1957 году Соединенные Штаты имели огромное преимущество над Советским Союзом в области разработки военных ракет и ядерного оружия, и они увеличили его во время второго срока Эйзенхауэра. В случае нападения России — что в сложившихся обстоятельствах было бы самоубийством для Кремля — Соединенные Штаты могли разрушить военную и промышленную мощь Советского Союза. [1062]

Кроме того, у Эйзенхауэра были веские основания быть уверенным в американском ядерном превосходстве. С 1956 года он пользовался экстраординарными разведданными, собранными самолетами U–2, которые представляли собой сверхзвуковые самолеты-разведчики, предназначенные для полетов на высоте до 80 000 футов (15 миль) и оснащенные удивительно мощными камерами. Фотографии могли запечатлеть газетные заголовки на высоте десяти миль. В 1956–57 годах данные, полученные в результате полетов U–2, неопровержимо доказали, что Советы сильно отстали в разработке МБР. Снимки позволяли последовательно изложить, что делают Советы, и тем самым предупредить Соединенные Штаты о подготовке Москвы к нападению, если таковая имела место.

Президент, уверенный в своей военной компетентности, внимательно изучил свидетельства U–2, поскольку очень гордился своим вниманием к американской безопасности, которую считал гораздо более важной, чем освоение космоса. По его словам, гораздо лучше иметь «одну хорошую ракету Redstone с ядерной боеголовкой, чем ракету, способную поразить Луну. У нас нет врагов на Луне». Не поддаваясь панике из-за Спутника, он настаивал на соблюдении доктрины «достаточности»: в отношениях с ядерными державами Соединенные Штаты должны поддерживать достаточную военную мощь, чтобы выдержать иностранное нападение, с ядерным оружием в руках для сокрушительной контратаки, но не вооружаться бесконечно. «Сколько раз, — нетерпеливо спрашивал он в 1958 году, — вы можете убить одного и того же человека?» [1063] Отвергнув фискальную экстравагантность доклада Гейтера, Эйзенхауэр продолжал настаивать на сдерживании расходов. В ноябре он сказал своему кабинету (который нуждался в бесконечных заверениях): «Послушайте, я хотел бы узнать, что находится на другой стороне Луны, но я не буду платить за то, чтобы узнать это в этом году». [1064] Под давлением общественности Эйзенхауэр все же немного прогнулся. В 1958 году он поддержал создание Национального агентства по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА), гражданской бюрократии, которая была создана для координации разработки ракет и освоения космоса в будущем. [1065] Он также рекомендовал оказывать федеральную помощь в продвижении американских знаний в области науки и иностранных языков. Результатом, одобренным Конгрессом в сентябре 1958 года, стал Закон о национальном оборонном образовании (NDEA). Это был исторический разрыв с практикой двадцатого века, когда расходы на образование возлагались в основном на штаты и местные органы власти. Однако, как следует из названия, NDEA был принят как оборонная мера, а не как одобрение более широкого принципа федеральной помощи школам и университетам. Лица, получившие деньги по этому закону, должны были подписать положение, подтверждающее лояльность Соединенным Штатам, и поклясться, что они никогда не занимались подрывной деятельностью. [1066]

Но в остальном Эйзенхауэр придерживался своего курса. В самом деле, у него возникла фундаментальная проблема: если он подробно расскажет о характере превосходства Америки в ракетах и ядерном оружии, пытаясь таким образом ослабить политическое давление внутри страны, ему придётся раскрыть, что Соединенные Штаты обладают суперразведывательными самолетами. Такое раскрытие, по его мнению, слишком многое выдало бы американской разведке. (Позже выяснилось, что Айку не стоило сильно беспокоиться по этому поводу: Советы знали о полетах в 1956 году, но не имели возможности сбивать их до этого момента). Полное раскрытие информации, понял Эйзенхауэр, равносильно признанию в шпионаже на высоком уровне. Хуже того, это публично поставило бы Хрущева в неловкое положение, подтолкнув его к увеличению расходов на оборону СССР. Поэтому президент рассказал не все. В частном порядке он успокаивал тех, кто был в курсе. Публично он пытался убедить нервничающее население (перед лицом яростных нападок партийцев), что он, военный эксперт, знает, что делает.

Как главнокомандующий Эйзенхауэр заслуживает в основном хороших оценок за то, как он справился с проблемой Спутника (и с оборонной политикой в целом во время своего второго срока). Сосредоточившись на разработке ракет, Эйзенхауэр обеспечил значительный рост воздушного и ядерного потенциала Америки по сравнению с Советским Союзом. Делая это незаметно, он, возможно, развеял советские опасения, тем самым не позволив Советам ускорить разработку собственных ракет. [1067] Отказавшись паниковать перед лицом Спутника и внутренней критики, он сохранил лимит расходов на оборону. [1068]

Однако в то время Спутник, вероятно, нанес ущерб политическому положению Эйзенхауэра. Запоздалые успехи американских ракет — 31 января 1958 года с мыса Канаверал Соединенные Штаты запустили свой первый спутник — не слишком успокоили сомневающихся американцев. Спутник, выведенный ракетой-носителем «Юпитер-С», весил всего тридцать один фунт. В октябре 1959 года Советский Союз высадил на Луну зонд и прислал фотографии тёмной стороны лунной поверхности. (В апреле 1961 года он вывел на орбиту первого человека, Юрия Гагарина.) Соединенные Штаты явно отставали в подобных усилиях, когда он покинул свой пост в январе 1961 года. Только 20 февраля 1962 года подполковник Джон Гленн стал первым американцем, побывавшим на орбите Земли.

Кризис со спутником, прежде всего, продемонстрировал непреходящую силу страхов холодной войны в конце 1950-х годов. Хотя Эйзенхауэр сделал все возможное, чтобы успокоить людей по поводу американской готовности, ему это удалось лишь наполовину. И это имело политическое значение. Американцы, возлагавшие большие надежды на свою способность «делать», любили думать, что они первые и лучшие в области научно-технических инноваций. Если они отставали, значит, кто-то оплошал. Отражая эти взгляды, такие разные по своей политике современники, как Честер Боулз, Дин Раск, лидер АФЛ Джордж Мени и Киссинджер, публично выражали сожаление по поводу отсутствия, по их словам, «национальной цели». (Что это такое, они затруднялись сказать, но очевидно, что обеспечить её должен был президент). Джордж Кеннан в 1959 году жаловался, что Соединенным Штатам необходимо большее «чувство национальной цели», если они надеются превзойти Советский Союз в борьбе за мировое лидерство. Генерал Максвелл Тейлор, начальник штаба армии в 1958–59 годах, требовал более гибкой военной позиции в книге «Неопределенная труба», которую он опубликовал в 1960 году. Комиссия по национальным целям, созданная самим Эйзенхауэром, предупредила его в 1960 году, что «нация находится в серьёзной опасности» и «ей угрожают правители одной трети человечества». Раздосадованный, президент опубликовал доклад «Цели для американцев» только после выборов 1960 года. Но утверждения о том, что нация страдает от «ракетного разрыва», тем не менее звучали на протяжении всей предвыборной кампании. [1069] Когда в 1961 году к власти пришло новое поколение, оно с усердием ускорило гонку вооружений.

И хотя Эйзенхауэр пытался умерить беспокойство по поводу Спутника и расходов на оборону, в остальном он проводил политику, которая поддерживала и в некоторых отношениях обостряла холодную войну во время его второго срока. В своей ближневосточной политике, использовании ЦРУ и, прежде всего, в отношениях с Кубой и Вьетнамом, ему удалось (при провокационной помощи Хрущева) оставить необычайно напряженную ситуацию в мире своим преемникам. Его внимание к проблемам Ближнего Востока усилилось в начале 1958 года после кровавого переворота, свергнувшего королевскую семью в Ираке. Близлежащие страны, включая Иорданию, Саудовскую Аравию и Ливан, стали беспокоиться, что регион может охватить национализм в стиле Насера. Эйзенхауэр охотно прислушался к их опасениям, поскольку его беспокоили советские шаги в этом регионе, а также потому, что он был полон решимости защитить западные нефтяные интересы. Он также приветствовал возможность предпринять решительные действия.

Все эти опасения привели его к решению — единственный раз за время восьмилетнего президентства — отправить американские войска в то, что может стать боевыми действиями за рубежом. 15 июля 1958 года морские пехотинцы высадились на пляжи Ливана. Двумя днями позже, что, очевидно, было скоординировано, британские десантники высадились в Иордании. К счастью для всех заинтересованных сторон, боевые действия оказались ненужными, и к концу октября морская пехота была выведена. Вторжение ничего не дало, поскольку Ливан не столкнулся с реальной угрозой. Стремясь продемонстрировать решимость Соединенных Штатов, Эйзенхауэр прибег к такой форме дипломатии, которая не сделала чести ни нации, ни его президентству. [1070]

Аналогичной критике можно подвергнуть и его постоянную опору на ЦРУ. Во время своего второго срока он предоставил ему ещё большую свободу действий, чем раньше, когда оно пособничало переворотам в Иране и Гватемале. В 1958 году ЦРУ безуспешно пыталось свергнуть правительство Индонезии, а в 1959 году помогло установить прозападное правительство в Лаосе. Эйзенхауэр знал о таких попытках и одобрял их. Чего он, по-видимому, не знал, но чему способствовала его некритичная поддержка агентства, так это того, что оперативники ЦРУ также вынашивали планы убийства конголезского лидера Патриса Лумумбы и нового главы Кубы в 1959 году Фиделя Кастро. [1071] ЦРУ превращалось в слона-изгоя.

В отношениях с Хрущевым после 1957 года Эйзенхауэр время от времени пытался наладить более дружественные отношения. Вряд ли это происходило потому, что он доверял Советам или считал, что примирение может привести к разрядке. Скорее, он становился все более уверенным, отчасти благодаря полетам U–2, что американское военное превосходство делает переговоры все более безопасным и желательным вариантом. В 1958 году Даллес, которого многие считают окончательным сторонником жесткой линии, добавил свой вес к такому подходу, призвав к сокращению расходов на оборону. «В области военного потенциала, — советовал Даллес, — достаточно». [1072]