Бортжурнал КСП
Шрифт:
Прислонённые к шалашу, стояли бамбуковые удилища. В шалаше было темновато, но ребята сумели разглядеть в дальнем углу ружьё.
На подстилке из сухой травы сидел старик и помешивал ложкой уху. У него было задубелое коричневое лицо, покрытое сетью глубоких морщин, окладистая седая борода и узловатые худые руки.
Захаба долго стоял за кустом, разглядывая старика, затем решительно направился к шалашу.
– Оказывается, ты и вправду жив, старый? — донеслось до ребят. — Тут о тебе недавно справки органы наводили. Какими судьбами в наших краях объявился, Аникей?
Старик привстал, посмотрел на гостя пристально и нахмурился.
– Никак Кузьма? — сказал, не особо радуясь встрече. — И ты все ещё топчешь праведную землю? А меня похоронил, значит? Рано... Присаживайся...
Захаба подошёл ближе, но не сел. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга: старик — с любопытством, Захаба — настороженно.
– Я думал, тебя Север доконает, а ты всё такой же крепкий, — снова заговорил Кузьма. — Живучий ты, дед. И годы тебя не берут. Давно вернулся с Севера?
– С Севера? — удивился старик, продолжая внимательно разглядывать Захабу. На лице промелькнула усмешка: — Н-недавно... А ты, Кузьма, все ещё донашиваешь армейские вещи, что батя в тайниках партизанских награбил?
Вовка толкнул девочку локтем в бок: слышишь?
– Донашиваю, — усмехнулся Захаба. — И Яшке моему хватит. Как климат на Севере, Аникей?
– На Севере? — дед Аникей посмотрел на него, подумал и спокойно ответил: — Ядрёный... Ты долго там не протянешь: жидковат.
Вовка понял, что старик что-то не договаривает.
Захаба косо глянул на деда:
– Мне на Севере делать нечего...
– Есть, — убеждённо сказал Аникей. — Тебе-то как раз есть. Доберутся до тебя, Кузьма.
Захаба снова покосился на деда:
– Нечего до меня добираться. Что было, то прошло. Я сейчас коммунист, Аникей. Верой-правдой партии служу...
Дед Аникей положил ложку на колени, сощурил глаза:
– Прошло-то оно верно, только быльём не поросло. Да и какой большевик из тебя? Врёшь ты всё, Кузьма. Знаю я тебя, как облупленного.
Захаба невесело усмехнулся:
– Не вру. Биография у меня чистенькая, не то что твоя. Ты же изменник Родины! Предатель! Даже хуже.
– Как сказать,—проговорил старик хмуро и спросил : — А душа у тебя тоже чистенькая?
Захаба отбросил ногой камень:
– Что за дело тебе до моей души, дед? Война всё списала.
– Не всё. — Старик зачерпнул ложкой из котла и стал дуть.— Есть грехи, которые никакая война не спишет. Предательство, например...
Вовка снова толкнул девочку локтем.
Кузьма оглянулся и поправил ружейный ремень на плече:
– По себе знаешь?
Дед Аникей усмехнулся в бороду:
– Не бойся, Кузьма, кругом лес глухой. Расскажи, как в партизанском отряде был, как в разведку с ребятами ходил, как от смерти ушёл?..
Старик говорил с едва уловимым акцентом, слегка смягчая слова.
Захаба вздохнул. Остро обозначились желваки на скулах:
– Ты что ломаешь язык на манер иностранца, Аникей?
Старик промолчал.
– Не нравится мне этот разговор, — продолжал Захаба. — Пойду лучше к своим следопытам.
– Неуж наговорился так скоро? — спросил Аникей, пряча довольную улыбку. — А я думал, что ты про Костьку да про Вадима мне всё расскажешь. Говорят, ты до самого конца с ними был...
– Кто говорит, Иван Буркун? — насторожился Кузьма. — Откуда ты знаешь?
– Я многое знаю. И про то знаю, кто фашистов к отряду провёл...
– Кто? — в голосе Кузьмы прозвучала тревога.
– Не знаешь? — спросил Аникей хитровато и пристально посмотрел на него. — А я догадываюсь, Кузьма. На тебя вот грешу...
Захаба сорвал с плеча двустволку, лицо перекосилось и стало серым:
– Старый пёс! Клеветать на партизана!? Мало отсидел на Севере? Ещё хочешь?
Рука Вовки сама натянула тетиву.
Дед Аникей даже не пошевелился, не дрогнул ни один мускул.
– Я... не сидел... Да будет тебе известно... — сказал негромко.
Кузьма неожиданно рассмеялся, взяв себя в руки, и прислонил ружье к шалашу.
– Что, струсил? Не будешь плести что попало, — сказал, криво усмехаясь. — Сам старостой при немцах ходил, а на меня поклёп возводишь...
Теперь Танька толкнула в бок Вовку.
– Я был старостой, но не переставал служить Родине, — раздумчиво сказал Аникей. — Ты же старостой не был, а прислуживал немцам...
– Красивые слова, Аникей. Но пусть будет так, — неожиданно согласился Захаба. — Докажешь ли ты, бывший староста, что это я провёл немцев к партизанскому лагерю?
– Вон ты на что бьёшь, Кузьма, — вздохнул Аникей. — Конечно, доказать трудно: Вадим с Костькой расстреляны (Захаба не возразил), партизанский отряд погиб, документы не сохранились...
Вовке казалось, что Аникей хочет что-то выпытать у Захабы.
Кузьма покосился на деда.
– Вот то-то и оно, Аникей, — сказал он добродушно. — Значит, сиди и не чирикай, а то снова загремишь на Север, к белым медведям. Я б на твоём месте помалкивал, а то старое снова вспомнят — не обрадуешься.
Дед Аникей смотрел на него пристально:
– Ты меня старым не пугай. Не тебе разбираться в моём прошлом. Советская власть разобралась без таких, как ты. И за меля не беспокойся: не был я на Севере и не буду. Я сейчас пенсионер, Советская власть пенсию мне платит. Это ты бойся, Кузьма. Я вернулся сюда, чтобы выяснить, кто отряд предал: Вадим с Костькой или...
Кузьма весь напрягся, впился глазами в лицо старика. Дед Аникей помолчал немного и добавил:
– Или кто другой... Если бы мне удалось найти бортжурнал, несдобровать бы кое-кому.
– Если бы да кабы, да уродились в лесу грибы, — сказал Захаба, присаживаясь рядом с Аникеем. — Надеешься найти? Напрасно. Иван Буркун ещё в сорок пятом все скалы облазил. Нет никакого бортжурнала. Он тоже, как ты, грозился. Да что старое вспоминать! Расскажи, где скрывался все эти годы, если и вправду не сидел? Не бойся — я старое трогать не буду...