Чтение онлайн

Она чокнулась.

— За тех, кто выживает.

Мы выпили.

Тогда-то я и познакомился с Левоном — точнее, меня познакомила с ним Анна. Дело я выиграл, да ещё и с бонусом. Северьянова оказалась очень приятным собеседником, и мы даже успели за такое короткое время подружиться. Прекрасная зрелая женщина — только вот… поломанная.

В её глазах читалась тихая грусть, будто за внешней уравновешенностью скрывалась давняя боль. Она умела слушать, задавала тонкие вопросы, легко поддерживала разговор на самые разные темы — и при этом в её манере держаться чувствовалась какая-то осторожная замкнутость. Казалось, она привыкла защищать свой внутренний мир, не позволяя никому заходить слишком далеко.

Но несмотря на эту невидимую преграду, с ней было удивительно комфортно. Возможно, именно потому, что она не пыталась казаться лучше, чем есть, — принимала и себя, и собеседника без притворства. И эта искренность невольно притягивала.

Я хотел ей хоть чем-то помочь — услуга за услугу. Но стоило мне начать копать под Ракитина, как меня тут же остановили. Тут всё стало понятно без слов: соваться в это дело мне не стоит.

Я не трус — просто умею различать, где риск оправдан, а где игра заведомо не стоит свеч. В глазах Левона читалось не просто предупреждение, а чёткий сигнал: «Шаг вправо, шаг влево — и последствия будут куда серьёзнее, чем ты рассчитываешь».

Внутри всё кипело: хотелось доказать, что я не из тех, кто отступает при первом намёке на опасность. Но холодный рассудок напоминал: помощь помощи рознь. Если я полезу напролом, то не только не смогу поддержать Северьянову, но и сам окажусь в ловушке — а это уже не помощь, а эгоизм.

Поэтому, когда она, завершив душещипательный рассказ о Ракитине, твёрдо сказала не соваться в это дело, я лишь кивнул. В её голосе не было мольбы — только усталая уверенность человека, который уже слишком много потерял. И этот тон, пожалуй, подействовал сильнее любых угроз.

С тех пор я её больше не видел. Ни звонка, ни сообщения — словно её и не было вовсе. Иногда лишь заголовки в новостях, где звучало ее имя. «Северьянова посадила самого Ракитина» или «Северьянова бросила адвокатуру», «Северьянова покинула страну»

Не знаю, почему именно сейчас я о ней вспомнил. Может, потому что сижу в том же баре? А может, причина в другом — в том, что Ракитин поставил мне условие, от которого не отвертеться.

Не знаю.

Где она сейчас, интересно? Мне бы очень понадобился её совет — именно в эту минуту, когда земля словно уходит из-под ног.

Как-никак, это она когда-то сумела Ракитина раздавить. Может, получилось бы снова?

Алина

Шесть с половиной лет назад

— Ты что, совсем с ума сошла, Алина?!

Мама металась по кухне, как тигрица в клетке. Каблуки стучали, ложка в руке дрожала от ярости.

— Беременна! От этого… от Орлова! Да ты хоть понимаешь, что натворила?! Я то думала... пошла, а ты?

Я пыталась вставить слово, но она даже не дала вдохнуть.

— Молчи! Я сейчас говорю!

Она резко развернулась ко мне, глаза горели.

— Ты думаешь, я позволю, чтобы моя дочь с пузом по общагам бегала? Чтобы ребёнок в нищете рос? Чтобы ты потом мне в ноги кланялась и говорила: «Мам, денег нет, пелёнки купить не на что»? НЕТ! Такого не будет!

Я всхлипывала, пытаясь:

— Мам, я люблю его… мы вместе всё потянем…

— Любишь?!

Мама расхохоталась — коротко, зло, будто я сказала самую глупую шутку на свете.

— Любовь! Любовь на хлеб не намажешь! Любовь подгузники не купит! Любовь через пять лет будет сидеть в съёмной однушке и ныть, что «всё плохо», а этот твой «любимый» по тусовкам бегать!

Отец пошевелился, открыл рот:

— Свет, может всё-таки…

— Молчи!

Мама резко повернулась к нему, и он тут же замолчал, опустил взгляд в пол.

— Ты мне сейчас не мешай. Я одна всю жизнь на двух работах пахала, чтобы у неё было всё, а она мне вот так — в благодарность!

Она снова ко мне:

— Я уже поговорила с Артемом и с его родителями. Все только рады. У ребёнка будет отец. Нормальный. С деньгами. А не этот… мечтатель без копейки за душой.

Я зарыдала громче:

— Я не хочу за Артёма! Я Макса люблю! Это наш ребёнок!

— Наш ребёнок?!

Мама подошла вплотную, наклонилась, схватила меня за подбородок, заставила смотреть ей в глаза.

— Ты сейчас же перестанешь реветь и слушать будешь меня. Это МОЙ внук. И я решаю, как ему жить. А НЕ ТЫ. Поняла? Ты ещё сопливая девчонка, которая думает, что «любовь» — это всё, что нужно. А я тебе говорю: без денег нет любви. Без денег нет семьи. Без денег ребёнок будет голодать. Ты этого хочешь?

Отец снова попытался:

— Света…

— Я СКАЗАЛА — МОЛЧАТЬ!

Она даже не посмотрела на него, только руку выставила, как стоп-сигнал.

Отец сжал губы и отвернулся к окну.

Мама продолжала, не отпуская мой подбородок и снова начиная ходить кругами:

— Артём уже согласен. Его мать в восторге. Деньги завтра переведут. Квартира будет. Машина будет. Ты будешь сидеть дома с ребёнком, а не бегать по подработкам. Всё. Решено. И не смей мне тут устраивать истерики.

Я уткнулась лицом в ладони и зарыдала так, что плечи тряслись.

Никто меня не обнял.

Никто не послушал.

Только мамин голос бил по голове, как молот:

— Утри слёзы, — рычала она, — Хочешь с Орловым, ну давай, беги. Только знаешь что, моя дорогая, тогда дороги сюда забудь. Забудь, что у тебя есть мать, забудь, что у тебя есть дом. Я не для того тебя рожала и поднимала, чтобы ты всю жизнь свою в сливную яму смыла и нас с отцом туда же потянула.

Я подняла голову, вся в слезах и соплях, пытаясь хоть что-то сказать, но она не дала.

— Ты сейчас встанешь, пойдёшь в ванную, приведёшь себя в порядок. Завтра в десять Артём будет здесь. Улыбнёшься ему, скажешь «да» и пойдёшь в ЗАГС. А если хоть одна слеза, хоть одно «не хочу» — собирай свои вещи и вали к своему Максу. Только без копейки, без крыши над головой и без нас. С ребёнком на руках будешь ему в любви клясться, пока он в очередях за бесплатным питанием стоит. Выбирай прямо сейчас, Алина. Прямо здесь. Либо ты делаешь, как я сказала, либо дверь вон там. И больше никогда не переступай этот порог.