Чтение онлайн

А затем валят крупные, пушистые хлопья снега.

Он закрывает все.

Я испускаю вопль радости и бросаюсь в объятья Алана.

– Я справилась! Я сделала это!
– в восторге кричу я, целуя его.- Я могу творить все! Все! Абсолютно все!

Это и есть творчество - свобода.

Глава двадцать седьмая

Нападение

– Проще убрать их обоих,- сказала Ада отцу,- тогда все достанется нам,- и она улыбнулась ему по-детски невинно и счастливо.

Лемпан согласился:

– Да, это правильно. Тем более все равно мальчишка не мой сын.

– Что? – изумилась Ада,- правда?

– Да,- вздохнул Лемпан.- Он вообще не ее сын. Ей нужно было закрепить свои права на трон, и она нашла сиротку-мальчика. А я узнал об этом слишком поздно…

Да, Ада помнила почти дословно цитату из закона: " и должны быть брат и сестра и править всея во след нея Колденией, и лишь тогда воцарствует королева на весь свой срок и негоже устранять ея".

– А что она сама не родила?

– После вас, моя королева, она была бесплодна.

– Хм, тогда убьем его без сомнений,- изрекла Ада.

К вечеру мы подошли к небольшой деревушке.

Маленькие, унылые домики громоздились друг на друга. Все они были выкрашены в серую краску. За деревянной оградами собаки метались, захлебываясь в лае, и старались дотянуться до нас.

Я стиснула зубы.

Они так напоминали мне тех…

Забудь.

– Что с тобой?
– рука Алана сдавила мое плечо.

– Тебе не нужно знать,- я опустила голову.

– Если мы вместе...- начал он, сердито сопя.

– Ладно,- сдалась я,- когда я попала сюда, я напоролась на волков. Они чуть не сожрали меня. Ада спасла меня заклинанием.- Я чуть не прибавила: «Ну, как доволен?», но это было бы слишком жестоко.

Он стоял спиной ко мне. Я подергала его за руку.

– Эй, ты что плачешь?- я была очень удивлена, и сочувствие опалило меня.

– Нет, подожди…- хрипло попросил он.

Я отошла от него и легла на снег.

Облака текли надо мною. Голубоватые разливы рек и облака, подобные морям.

Эх, где мои кисточки и краски? Я соскучилась по вас, друзья. Запечатлеть мгновение.

И мне было до дрожи в сердце, до крика, до слез жаль его.

Любить нелегко.

А быть одиноким легче?

Алан присел подле меня.

– Мери, ты знаешь…ты не должна так рисковать собой.- Он смущался и пытался не смотреть на меня, но я все равно притягивала его взгляд

– Тебе хорошо говорить.- Я упала в снег, легла поудобнее и почувствовала себя так, будто мне опять тринадцать и я спорю со своим папой,- у тебя нет такого опасного дара. А я не могу жить иначе!
– выкрикнула я, внезапно взъярившись,- и мне не пять лет, чтобы ты командовал мной!

– Ш-ш-ш,- пробормотал он, пытаясь утихомирить меня.

Он обнял меня за плечи. Я скинула его руки и увидела, как в его глазах мелькнула ослепительная вспышка боли.

Как будто его ударила молния и выжгла все. И лишь пустоши, усеянные пеплом, простираются до горизонта.

Иногда я невыносима.

– Прости,- сказала я,- я не хотела обидеть тебя.

Я могла все развалить! Опять…

Почему так хрупка любовь? Почему так тонки ее крылья? Словно легкие бумажные листки или перышки новорожденного птенчика.

Он улыбнулся. Прощающе. Понимающе.

– Мы найдем компромисс. Я не могу представить жизнь без тебя,- прошептал он.

– Я тоже,- вздохнула я, и тут в голове сверкнула мысль.- А что если с тобой ходить по мирам?
– робко предложила я.

– Я буду твоим телохранителем,- он рассмеялся.

Его смех был чем-то необыкновенным. Чарующим и ясным. На его щеках выступали ямочки, и взгляд становился шаловливым, как у напроказившего ребенка.

– Ну, пойдем,- я взяла его широкую, теплую ладонь в свою.

– Смотри-ка, - Алан показал на большой дом, чуть впереди, на вывеске которого было написано: "Лоуринская гостиница" и нарисованы крупные цветы водяных лилий. Они сияли в сумеречном, вечернем свете ослепительной белизной. Наверняка магия.

Алан открыл дверь, пропустил меня вперед, и мы прошли прямо к стойке, пробираясь меж пьяными и ужинающими посетителями и задыхаясь в клубах табачного дыма.

– Две комнаты!
– Алан выудил серебряную монету из кармана и бросил на стойку, - И ужин в комнату.

Рослый, бородатый трактирщик сказал:

– К сожалению, лишь одна осталась,- и, улыбаясь, предложил,- но мы можем кого-нибудь выгнать. За дополнительную плату - И его глаза корыстно блестели, пока толстые пальцы сгребали деньги.

Как отвратительны подобные люди!

– Нет!
– отрезала я, взяв ключ, и потянув Алана за собой. Я не хотела, чтобы кто-нибудь пострадал из-за нас. Мы поднялись в комнату.

Комната была маленькой и грязной. Сквозь крохотное окошко под самым потолком лился тусклый вечерний свет. Из мебели была узкая кровать, небольшой столик и деревянный расшатанный стул.

– Я буду спать на полу,- сказал Алан, садясь на стул.

Я присела на кровать и кивнула. Он выдвинул ящик стола. Там была бумага и карандаш. Я подошла сзади, взяла карандаш и стала крутить его в пальцах. Странное, неодолимое желание, сжигающее как пламя, овладело мной. Я наклонилась над столом и пряди волос упали на бумагу.

Я начала набрасывать лицо и силуэт девушки. Пусть это была не я, но я была ею, ощущала себя ею. У нее были резкие черты лица, а глаза сверкали сталью. И отголоском сияния за ее спиной трепетали нежные, белоснежные крылья. Я всегда мечтала взлететь. В поднятых над головой руках сложенных вместе пылал огонь. Крылья и свет, небеса и солнце...

Я вспомнила картину прошлого. Я услышала голос недруга: " Да и кому нужны твои картины!" Почему искусство сейчас никому не нужно? Почему? Или почти никому. Хотя те, кто не в силах его понять. Кто их спрашивает? Хотя возможно я не умею... рисовать? Видя гениальность других, знаменитых художников. Смогу ли я когда-нибудь достичь таких высот? Нет, нельзя. Я должна верить в себя, иначе кто поверит в меня. Я добьюсь своего места в искусстве.

– Мне нравится,- искренне улыбнулся он,- здорово!
– и хлопнул меня по плечу. На его лице были написаны искренняя радость и восхищение. Я расцветаю, улыбаясь.