Чтение онлайн

— Можешь мне его не возвращать, разрешаю... Это тебе.

Протягивает мне огромный букет белоснежных роз, с таким видом, будто только что спас мир. Аромат мгновенно разливается по крыше, сладкий, терпкий, почти вызывающий. Розы, значит? Я их, между прочим, не люблю. Лилии, вот что я обожаю. Их хрупкость, их гордая тишина... А розы… Колючие, пафосные, слишком правильные. Но сейчас… Сейчас эти цветы с острыми шипами были как нельзя кстати. Потому что я собиралась использовать их не по назначению.

— Ммм… Как они вкусно пахнут, а какие они красивые.

Я приняла букет, и не удержавшись, уткнулась лицом в прохладные лепестки. Аромат был насыщенным, почти пьянящим, с тонкой горчинкой зелени. Сделала шаг ближе, почти вплотную, и снова жадно вдохнула запах этих идеальных бутонов.

Герман, похоже, был вполне доволен собой, по его взгляду это было видно. Я закрыла глаза, позволив себе на секунду раствориться в этом моменте, на губах сама собой появилась тихая, блаженная улыбка. Та, которую невозможно сыграть. Та, что выдаёт всё без слов.

— Тебе нравятся цветы?

Ох, милый, даже не сомневайся. Сейчас они и тебе понравятся...

— Очень.

Жаль, конечно, букет. Он-то ни в чём не виноват. Но увы… На войне как на войне. Я дерзко вскинула подбородок, прищурилась и, не теряя ни секунды, принялась методично лупить этими самыми розами по каждому доступному миллиметру тела Германа. С шипами, между прочим. Пусть почувствует, как пахнет романтика.

— Ай! Ой! Ай! Хватит! Хватит! Ульяш, успокойся!

Шипы безжалостно впивались сквозь тонкую ткань его рубашки, он только и успевал отскакивать, уворачиваться, прикрываться руками. Но я не собиралась останавливаться. Я шла на него, как разъярённый локомотив, с паром из ушей и огнём в глазах. Меня уже было не остановить. Ни словами, ни цветами, ни даже этой его чертовски обаятельной улыбкой.

— Нет, милый, не хватит!

Выпаливаю с нажимом, поднимая букет для очередного удара.

— Знал бы что меня так отфигачат… Ромашек в поле насобирал.

Пробует отшутиться Герман, пятясь назад.

— Это тебе за мой бешеный ритм сердца!

Удар по лопаткам, он вздрагивает и болезненно морщится.

— Ай!

— Это тебе за дрожь по всему телу!

Ещё один, прямо в грудь, звонко, с размахом. Внутри у меня буря. Смесь страха, злости и облегчения, такая, что убила бы. Хлещу его, не жалея, лепестки разлетаются в стороны, кружатся в воздухе, как будто сама крыша стала ареной для безумной, цветочной бойни.

— Ауч! Заканчивай! А то ещё срок за избиение полицейского впаяю, знаешь какая статья?

Ну посмотрите на него, ещё хватает сил шуточки свои дебильные извергать.

— Это тебе за то, что теперь перед всей группой я выгляжу идиоткой!

Я продолжаю лупить, по плечам, по рукам, куда достаю. Герман заливается смехом, уворачивается, пятится, но всё равно попадает под удары. Сцена абсурдная, но я слишком в ярости, чтобы остановиться. И вдруг, резкое движение. Он перехватывает меня за запястье, уверенно, но не грубо, и в следующий миг резко притягивает к себе. Тело в тело. Дыхание сбивается. Смех стихает. И всё вокруг будто замирает.

— Да, всё, всё, хватит! Ульяш, я всё понял, идиотская получилась ситуация.

Когда от букета остались одни жалкие «ножки без рожки», я с раздражением отбросила их в сторону. Дышала тяжело, ртом, как после бега на пределе. Грудь вздымалась, руки дрожали, а в глазах, пламя. Я медленно подняла взгляд на Германа. И если бы взгляд мог жечь, он бы уже стоял в дыму.

— Идиот! Кретин!

Сурово сдвинула брови к переносице и злобно процедила сквозь зубы.

— Согласен, возможно перегнул.

— Скотина! Сволочь!

Я всё продолжила сыпать в него проклятия, вырываясь из его хватки, в тоже время лупя его по плечам кулачками.

— Хватит!

Пытается меня остановить, но мне плевать, продолжаю наносить ему увечья.

— Гад! Придурок! Ненормальный!

— Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!!!

Он выкрикивает это так, что голос разносится эхом по всей крыше, будто хочет, чтобы услышал весь город. Я замираю. Не верю. Не могу поверить. Слова звучат слишком громко, слишком резко. А я… Я обмякаю в его обжигающем присутствии, как будто всё сопротивление испарилось. Во рту, сухо, словно проглотила пригоршню песка. Как в пустыне. Где нет ни капли воды, ни тени сомнений. Только он. И эти три слова, от которых всё внутри переворачивается.

— Повтори... Чтооо?!

Выдыхаю я, почти беззвучно. Он всё ещё держит меня за запястье, но теперь его хватка мягче, почти бережная. А я стою, как вкопанная, с пересохшим горлом и сердцем, которое бьётся где-то в ушах, в висках, в кончиках пальцев.

— Говорю, люблю тебя, моя истеричка.

Говорит тише, но куда страшнее. Потому что сейчас это звучит не как жест, не как эффектная сцена на крыше. А как правда. Голая, беззащитная, необратимая. Я смотрю на него, в эти глаза, в которых нет ни тени шутки, и чувствую, как внутри всё начинает рушиться. Моя злость. Моя броня. Моя уверенность, что я всё контролирую.

— Если ты пытаешь сейчас испепелить меня взглядом, не получится.

Огромная, оглушающая радость захлёстывает меня с головой. Любит… Он любит. Эти слова, такие невозможные, и именно от него. В груди будто распахивается окно, впуская свет и воздух. Во мне просыпается второе дыхание, как после долгого бега сквозь шторм. Мой… Хороший… Мой. Любит. Я не верю. Не могу поверить. Это слишком красиво, чтобы быть правдой. Слишком живо, чтобы быть сном. Я улыбаюсь срываясь на вдох, а в следующую секунду обвиваю руками его шею, прижимаюсь всем телом, запрыгиваю на него, будто меня тянет вверх, к нему, к этой новой реальности. Ноги сами обвивают его крепкий торс, словно тело давно знало, куда ему нужно. И в этот момент, я не думаю. Я просто чувствую.

— Повтори это ещё раз... Что ты сказал только что.

— Я сказал, что люблю тебя, Соболевская. Очень. До безумия.

— Герман…

Он медленно склонился ко мне, и я вздрогнула, когда кончик его носа коснулся моей щеки, едва ощутимо, но до мурашек. А потом, его губы. Мягкие, уверенные, теплые. Не быстрые, не порывистые, а такие, как нужно, когда вся вселенная сужается до одного касания. Он поцеловал меня. Не просто губами, не просто жестом. А собой. Целиком. С той тишиной внутри, где ни один вопрос не важен. С тем вниманием, где каждая грань моего тела и души была принята как его. Я исчезла из мира, исчезла из мыслей. Была, с ним. Была, его. И в этой точке соприкосновения мы оба будто стали настоящими.

— Ты мой личный кайф, Ульяш... Мой наркотик... Мой воздух...

Шепчет в губы между поцелуями.

— Не дышу когда тебя нет рядом... Моя маленькая, дерзкая, любимая бунтарка...

Поцелуй стих, но он не отпустил меня. Руки остались на месте, уверенные, крепкие, будто я могла растаять, исчезнуть, если он ослабит хватку хоть на миг. Казалось, он держал не просто тело, а память о моменте, которую боялся потерять. Герман не отвёл взгляда, не сказал ни слова, только шагнул вперёд, направляясь к столу, где уже всё было накрыто. Два прибора, бокалы, теплый свет, как сцена из фильма, но в ней была реальность, в ней были мы. Он поднёс меня к стулу, опустил осторожно, как будто я была фарфоровой, хрупкой, драгоценной. А сам сел напротив. Всё так спокойно, так плавно, будто он репетировал это мгновение.