Чтение онлайн

— Что ж тут странного? Ты видела своего нерождённого сына.

— Я видела его так, будто наша встреча была наяву, — сказала Ану-син, с необъяснимым упрямством не соглашаясь с тем, что боги во сне показали убитого ею ребёнка.

— Может, божественные силы приоткрыли перед твоим взором завесу, за которой скрывается будущее? — вступила в разговор Сидури, желая поддержать свою подопечную.

Старуха хмыкнула.

— Не обманывай её, — обратилась она к жрице Ишхары, — и сама не обманывайся. Ты была здесь, всё видела… У этой девицы никогда не будет детей.

На этот раз Сидури промолчала и только низко склонила голову.

— О многоликая владычица Иштар, тебе одной я буду служить до конца своей жизни! Моя судьба — в твоих руках! — прошептала Ану-син и закрыла глаза.

*Из семейно-брачного права Древней Месопотамии. ст. 53, табличка 3.

То самое событие, которое принесло бы горести и разочарование женщине, принявшей решение избавиться от нежеланного ребёнка, но не отказавшейся родить в будущем, наполнило сердце Ану-син иными надеждами. Теперь она точно знала, что после всего случившегося у неё остался только один путь: до конца жизни служить своей богине с неиссякаемым рвением и самоотречением. От прежней Ану-син, которая с пылкостью юности когда-то мечтала обрести счастье в любви к мужчине и желанным детям, ничего не осталось. С той минуты, как она сделала свой выбор, всё для неё изменилось бесповоротно. Стать энту и оставаться в этом сане до самой смерти, старея и угасая в стенах храма, навсегда убив в себе мечту о семье, — таков был её жребий.

— Согласно древней традиции, первосвященница культа Ишхары не имеет права вступать в законный союз с мужчиной, но времена меняются: то, что в старину находилось под запретом, ныне обретает иной смысл, — сказала ей Сидури после того, как они покинули лачугу повивальной бабки. — Традиции культа, принятые нашими далёкими предками, — это свод правил, которые передаются от поколения к поколению. Но они нигде не записаны, и нет такого камня, на котором они были бы высечены, и не существует ни одной таблички, на которой их можно было бы прочесть. Для чего я говорю тебе это? Чтобы твои руки были развязаны, а мысли свободны, если однажды ты решишь нарушить неписаные правила. Представь, что их нет и никогда не было! Посмотри на меня: я замужем, хотя по-прежнему остаюсь служительницей Ишхары. Но тогда почему верховной жрице этой богини не дозволено вступать в союз с тем, кого изберёт её сердце? Да и энту других культов с некоторых пор не возбраняется связывать себя семейными узами.

— Нет, Сидури, это не для меня, — Ану-син покачала головой. — Знак, ниспосланный свыше, укрепил меня в верности выбора, который изначально был единственным и предназначенным мне богами. Быть первосвященницей обоих культов богини — древнего Ишхары и нынешнего Иштар — это значит хранить верность ей одной, многоликой и вездесущей. Что касается ребёнка, я никогда не буду сожалеть о том, что избавилась от него. Это был плод насилия; семя, из которого он взрастал, было дурным и вредоносным. Если бы ему было суждено родиться, он познал бы в этом мире лишь ненависть и презрение…

Несмотря на решительный тон, которым Ану-син произносила свой ответ, вид у неё был печальный и тоскливый. Её огромные чёрные глаза стали ещё больше от залёгшей вокруг них синевы; под тонкой, почти прозрачной кожей виска лихорадочно пульсировала жилка. В каждом её жесте чувствовалась слабость, и она с трудом превозмогала мучительную боль и усталость.

— Что я должна сказать эну Илшу? — тревожно спросила Ану-син, когда они с Сидури, стараясь оставаться незамеченными, входили в её покои. — Не сомневаюсь, что Хинзури уже донесла ему о своих наблюдениях, и, если он поверил ей, меня немедленно подвергнут унизительному осмотру.

— Не волнуйся. Я позабочусь об этом, — твёрдым обещанием успокоила её наставница.

Войдя в эгипар и завидев старого жреца, который сидел на постели в окружении служек и с аппетитом уплетал жареную куропатку, Сидури поначалу даже растерялась. Но потом, осознав внезапность перемены, упала перед Илшу на колени и заплакала.

— Прости, абу, прости мне эту слабость… Я плачу от радости, оттого, что ты не покинул нас, — бормотала она, обливая слезами холодные пальцы старика, липкие от жира дичи.

— Ну полно, полно, досточтимая Сидури, — ворчливо произнёс Илшу, втайне невероятно польщённый таким проявлением чувств со стороны жрицы. Он и мысли не допускал, что её поведение могло быть неискренним.

— Как ты себя чувствуешь, абу? — участливо спросила Сидури, поднимаясь с колен и присаживаясь рядом со стариком. — Твой недуг тяжело отразился на всех нас. Но тем не менее ты, надеюсь, найдёшь храм в отменном состоянии. Благодаря стараниям Ану-син храмовая казна наполняется серебром, земельные владения расширяются, а, помимо амбаров и мастерских, в хозяйстве храма теперь есть также давильня для винограда и винный погреб.

Она взяла чашу с вином из рук одного служки, блюдо с фигами забрала у другого и движением головы велела обоим убраться. Когда они с жрецом остались наедине, тот сказал:

— Ты спросила, как я себя чувствую. Бывало и хуже, но, думаю, пришло время возродиться — хотя бы для того, чтобы позаботиться о выборе своего преемника.

— А может, лучше всё же преемницы? — Сидури взглянула старику прямо в глаза, твёрдо и красноречиво.

Тот моргнул, потом покосился на блюдо с фигами в руках у собеседницы и с задумчивым видом почесал в затылке.

— Гм… Стало быть, наши мысли совпали, — произнёс он голосом, в котором звучало удовлетворение. А потом, очевидно, желая скрыть поспешность принятого им решения, спросил у Сидури: — Ты уверена, что ещё не рано? Может, мне всё же понадобится больше времени отвести на её подготовку?

— Разве бывает рано готовить человека, путь которого начертали боги? — отозвалась Сидури. Чуть помедлив, она прибавила: — И раз уж мы пришли к единому мнению, самое время поговорить откровенно о том, что произошло с Ану-син в нухаре и чем это для неё обернулось.

Жрец бросил на неё беспокойный взгляд, и подозрение шевельнулось у него в груди. Окажись на месте Илшу другой человек, судьба Ану-син сложилась бы иначе; старик же не только оставался благосклонным к ней, но по-прежнему испытывал чувство вины за трагедию, которая разрушила их общие надежды. О том, что Ану-син подверглась насилию, знали только они с Сидури; остальные обитатели храма Иштар, Дарующей воду, верили, что богиня защитила девушку от ассирийца: ведь та нашла убежище в нухаре — перед алтарём Владычицы, в святая святых. Если Ану-син и могла наследовать верховный сан, то только потому, что в глазах окружающих она оставалась целомудренной. Илшу же в принятии столь важного решения требовалось лишь договориться со своей совестью и пренебречь старинной храмовой традицией. «Кто почитает Иштар, должен идти по пути правильности в мыслях, в словах и в делах. Тот, кто денно и нощно трудится во славу её божественного имени, заслуживает больше почтения, нежели тот, кто лелеет свою невинность», — к такому заключению пришёл старый жрец, найдя оправдание своему выбору и вместе с тем загладив свою вину перед Ану-син.

После разговора с Сидури эн Илшу ещё два дня велел слугам никого не впускать в эгипар. Увидеться с верховным жрецом, победившим тяжёлый недуг, желали и обитатели храма Иштар, и богатые паломники, и служители соседних святилищ. Но упорнее всех стремилась с ним повидаться Хинзури — она приходила к эгипару несколько раз в день, ссорилась со стражниками, пыталась обманом проникнуть в покои Илшу. И, едва старый жрец, встав на ноги, направился к храму править молебен, две девушки заступили ему дорогу.