Чтение онлайн

— Можно, наконец, с тобой поговорить? — Хинзури, с красным от обуревавших её чувств лицом, не могла найти себе места от нетерпения.

Илшу невольно отшатнулся от неё, обеими руками вцепившись в свой деревянный посох с резным — в виде парящей голубки — набалдашником.

— Что с вами такое, отчего такой напор?

— Абу, мы возмущены и обращаемся к тебе за справедливостью! — вскричала Хинзури. — Чудовищные безбожные дела творятся в стенах нашего храма, а их виновник остался ненаказанным.

Подруга Хинзури (та самая, которая была свидетельницей обморока Ану-син, вызванного зельем) немедленно вступила в разговор.

— Сангу в тягости и скрывает это от всех нас, чтобы ей было позволено вступить в верховную жреческую коллегию и заполучить сан энту! — заверещала она, размахивая руками. — Это возмутительно и неслыханно!

— Серьёзное обвинение, — с задумчивым видом проговорил жрец. — И что вы об этом ещё знаете?

— Этим утром мы видели, как она поднялась на верхнюю террасу и вошла в нухар как ни в чём не бывало! И это тогда, когда жрица в её положении не смеет даже переступить порог святилища! — продолжала Хинзури в праведном гневе, от которого её лицо сделалось устрашающе багровым, а на лбу выступили капли пота.

— Ты должен вмешаться, абу, — с не меньшим негодованием подхватила её подруга, — и выгнать эту лицемерную распутницу из нашего храма.

Эн Илшу посмотрел на обеих жриц строгим взглядом, к которому примешивался оттенок осуждения.

— Успокойтесь, мои праведницы, я непременно выведу это дело на чистую воду, — пообещал он.

Девушки обменялись быстрыми взглядами.

— Что… что ты хочешь сказать? — пролепетала Хинзури, с трудом скрывая изумление и настороженность.

— Лишь то, что сангу стала жертвой недоброжелателей, — спокойно, приняв присущий его сану величественный вид, ответил Илшу. — Вы думали небось: вот старик, свалился в постель в ожидании Намтара и забылся в своём недуге. Может, так оно и было, только уши-то у меня на месте, и слышу я хорошо — вот так и узнал, что завистники стали распространять клевету в стенах храма и даже пытались отравить Ану-син, подмешав ей в вино некое зелье. Но покровительство милостивой Иштар, явившейся в божественном знамении, позволило мне понять, что на Ану-син нет никакой вины. Её лоно девственно чисто и никогда не было обременено плодом запретной любви. Теперь же, после того, что случилось, я должен найти и наказать клеветников: ведь они могут быть по-настоящему опасны.

Жрец видел: обе девушки были поражены тем, что услышали от него.

— Странная история! — пробормотала Хинзури и недоверчиво покосилась на старика.

— А она обвинила кого-нибудь в том, что вино было отрав… испорчено? — испуганно спросила её подруга.

— Нет, и это доказывает её благородство, — ответил Илшу. И, пряча лукавую улыбку, нарочито суровым голосом произнёс: — Но, может, у вас есть какие-нибудь подозрения?

— У нас? Нет, конечно, нет! — дружно — в один голос — ответили жрицы.

— Я так и думал. — Старик вздохнул. — Знайте, что я рассматриваю Ану-син как будущую энту нашего храма и что больше не допущу никаких на неё нападений. Кто бы ни был злоумышленник, он будет сурово наказан. Мы хорошо поняли друг друга?

Хинзури и её подруга утвердительно кивнули и покинули эгипар, куда спустя какое-то время вошёл человек в одежде ассирийского гонца.

Послание — табличка в глиняном конверте, скреплённая печатью первосвященника Ашшура — бога-покровителя ассирийцев, — вызвала у Илшу небывалое изумление. От волнения задрожали руки, вспотели ладони — и он, опасаясь, что она выскользнет из его пальцев, торопливо положил табличку на постель. Старик знал, что верховным служителем, шангу, Ашшура был царь; для любого ассирийца весь мир являлся достоянием этого бога, и все жители страны подчинялись его главному служителю под страхом смерти. «Бог Ашшур есть наш правитель. Наш царь есть его представитель на земле», — эти слова внушались каждому ассирийскому гражданину с раннего детства. Царь был также верховным судьёй; он знал, что для его народа — хорошо, а что — плохо, и не боялся всему этому плохому противостоять. Каким бы ни было царское повеление, какой бы стороны жизни ни касалось, оно было справедливым и единственно верным.

В покрытой клинописным текстом табличке, которую эну храма Иштар, Дарующей воду, прислали из царского дворца, было заключено будущее Ану-син. Ассирийский царь своей высшей волей благословлял её на сан энту — первой в культе Иштар женщины, в чьи руки переходила власть от главного жреца-эна. Невиданное событие, славное и волнующее!..

— Твои достоинства получили признание во дворце ассирийского правителя, — сказал Илшу, когда Ану-син, за которой он послал служку, вошла в эгипар. И взмахом руки указал на табличку, всё ещё лежавшую на его постели.

Ану-син, показавшаяся жрецу бледнее и утомлённее обычного, поднесла царское послание к глазам, внимательно прочла его, беззвучно шевеля губами. Выдохнула и снова — уже медленнее, словно всматривалась в каждый знак, в каждый клинышек, — перечитала.

— Ты должна знать, что я признал за тобой право стать моей преемницей до того, как мне вручили это письмо, — заговорил Илшу, наблюдая за тем, как лицо молодой женщины озарилось тихой радостью. — Твоё восхождение по иерархической лестнице в сане сангу являлось этапом пути, приближавшим тебя к вершине. Случайности в нашей жизни редки, и каждое событие является следствием предыдущего. Мы оба знаем, что тебе уготован божественный жребий, и я верю, что, несмотря на препятствия, ты достигнешь цели того пути, по которому ведут тебя боги.

— Разве стать энту — высшей служительницей моей богини-покровительницы не есть мой единственный жребий и вместе с тем моя конечная цель? — удивилась Ану-син, вся сила чувств и помыслов которой была направлена на осуществление этой честолюбивой мечты.

— Придёт время — и истина сама откроется тебе. Да, есть многое, о чём я пока боюсь говорить… Но чудо свершится, непременно свершится! Главное: в тебе есть упорство жизни и вера. А разве может быть вера без чуда?

— Мне по-прежнему не по силам разгадывать твои загадки, абу, — со вздохом отозвалась Ану-син. — Ты говоришь о времени, о чудесах, о знамениях. Но если твой земной путь завершится до того, как наступит час истины, то кто же посвятит меня в тайну?

На её вопрос скрытный и осторожный Илшу принялся уверять, что не смеет говорить о тайне, так как ничего не знает, а только догадывается, а что прежде знал — забыл.

— А теперь оставь меня, Ану-син, — сказал он, — иди и готовься к церемонии. Я с радостью назову тебя верховной жрицей Владычицы Иштар и умру спокойно. Только о том, что ты стала энту с одобрения ассирийского царя, пока никому не говори. Пусть это останется между нами. Ступай!

Ану-син охватило лихорадочное возбуждение: предстоящая церемония посвящения виделась ей неким таинством, после которого её жизнь, да и она сама уже не будет прежней. Её душа навечно станет частью богини; Иштар, вездесущая, многоликая, удочерит её — кровь от крови, плоть от плоти, дух от духа. В последующие дни жрец Илшу предупредил её об установленных обрядных словах, которыми посвящаемый должен отвечать на вопросы верховного жреца. Ану-син, приготовляясь к ритуалу, выучила ответы наизусть, хотя их значение должно было открыться ей только во время самого таинства. Накануне торжественной церемонии она плохо ела, мало спала; кровь её кипела от страстного нетерпения.

Обитатели храма Иштар, Дарующей воду, готовились к торжествам, и никто не обращал внимания на одну из жриц, которая строила свои планы.

Зависть снова сунула нос в помыслы Хинзури: неужели эту безродную выскочку всё-таки посвятят в сан энту? Ну нет! В её жилах течёт дурная кровь — мужичка, сирота без роду без племени, приблудившаяся кошка. Никто, кроме неё, Хинзури, не желает этого признать. Никто другой не найдёт в себе смелости вывести эту воображалу на чистую воду. Кровь Хинзури бурлила от негодования. Неужели старый эн ослеп? Или он поддался душевному недугу, делающему человека рабом решений, которые он принял, думая, что прав, и не замечая ловкого обмана? Что ж, тогда она найдёт возможность посрамить лукавую сангу. Нужно только пошире открыть глаза и держать ухо востро…

Очень скоро Хинзури представился случай, который она с мстительной радостью приняла за знак высшей справедливости.

Редкие звёзды мерцали сквозь тучи. Сухой, порывистый ветер поднимал пыль, со стороны пустыни гнал вихри песка. Ворота, двери, окна — всё во владениях храма было наглухо заперто: жилые дома, хозяйственные постройки и само святилище казались необитаемыми.

Всё погрузилось в сон в храмовом городке, но для Ану-син эта ночь была временем действия. Теперь, когда её цель была достигнута, она могла позволить себе заглянуть в ту действительность, которую от неё отделяло расстояние. В ту действительность, которая прежде и манила и пугала её вероятными нежелательными открытиями. Этой ночью всё сошлось благоприятно для проведения приёма «созерцания», которому Ану-син научилась у Жрицы болотного народа: тишина, нарушаемая лишь шуршанием песка, поднимаемого ветром, и возможность уединиться.