Чтение онлайн

Главнокомандующий Сев. Ур. Сиб. фронтом Берзин».

5 июля Берзин был на фронте в Камышлове, а 7 июля вновь вернулся в Екатеринбург, прервав на несколько дней выполнение своих обязанностей по организации фронта и оставив за себя заместителя. Вероятно, именно в это время он выполняет особое задание, полученное им от Ленина. Он вызывает начальника осведомительного отдела своего штаба Свикке и поручает ему организацию охраны арестантов, независимую от уральского руководства, но с участием ЧК. В результате Авдеева снимают с должности, обвинив в злоупотреблениях, комендантом Дома особого назначения назначают члена коллегии ЧК Я.М. Юровского (1878–1938), а его помощником — чекиста Г.П. Никулина (1895–1965), срочно отозванного от выполнения своего предыдущего задания — слежки за слушателями и руководством Генеральной военной академии, переведенной в Екатеринбург.

Приказы по штабу Берзина № 7 и 8 не сохранились. Но, возможно, именно в них и содержались указания Свикке о командовании отрядом латышей 6-го Торошинского полка, заменивших прежнюю охрану. Эта замена произошла 8 июля, после того как Берзин вернулся из командировки.

Г.П. Никулин

Генерал-лейтенант Г.П. Софронов

Появившись в доме Ипатьева, Юровский в первую очередь проверил прежнюю охрану, найдя ее крайне распущенной и расхлябанной, обнаружил неисправную звонковую связь с постами, неисправные пулеметы и распорядился оставить часть местных красноармейцев исключительно во внешней охране ДОНа: «Пока несите охрану на этих постах вы, а потом я потребую к себе людей на эти посты из Чрезвычайной комиссии».

Смену караула немедленно отметил в своем дневнике и Николай II: «8 июля (25 июня — ст. ст.). Понедельник. Наша жизнь нисколько не изменилась при Юровском! Он приходит в спальню проверять целость печати на коробке и заглядывает в открытое окно. Сегодня все утро и до 4 час. проверяли и исправляли электр. освещение. Внутри дома на часах стоят нов. латыши, а снаружи остались те же — частью солдаты, частью рабочие! По слухам, некоторые из авдеевцев сидят уже под арестом! Дверь в сарай с нашим багажом запечатана. Если бы это было сделано месяц тому назад! Ночью была гроза, и стало еще прохладнее».

О том, что вопрос охраны Романовых в июле находился уже в зоне ответственности штаба армии и лично Берзина как командарма, а вовсе не Уралсовета, говорит весьма примечательное место в воспоминаниях будущего генерал-лейтенанта Г.П. Софронова (1893–1973) [55] :

«Будучи начальником оперативного отдела штаба Северо-Урало-Сибирского фронта, я одновременно выполнял и обязанности начальника Екатеринбургского гарнизона. Взвод, охранявший бывшего царя, был подчинен, конечно, мне. За ним приходилось следить особенно пристально. Город находился в окружении врагов» [56] .

Таким образом, случайная газетная утка парижского листка наконец-то позволила Москве полностью взять в свои руки охрану и содержание бывшей царской семьи, поручив ее проверенным латышским красногвардейцам, чья преданность не вызывала сомнений у Ленина. Кураторство Юровского и Никулина из ВЧК также служило гарантией от возможного популистского самоуправства членов Уралсовета, которым руководство страны после провала миссии Яковлева уже не доверяло в столь щекотливом деле.

Пропуск на посещение Дома особого назначения в Екатеринбурге, выданный Уралоблсоветом лейб-хирургу В.Н. Деревенко 24 мая 1918 г. ГКУСО «ГАСО»

Первое знакомство Николая II с новым комендантом ДОНа Юровским было весьма неожиданным. В своем дневнике он записал: 26 июня (13 — ст. ст.). «Остальные выходили погулять ненадолго. Когда пришел Вл<адимир> Ник<олае-вич> [Деревенко], в комнате был еще какой-то д<окто>р».

Говоря об этом эпизоде, доктор В.Н. Деревенко в своих показаниях следователю Н.А. Соколову позднее вспоминает: «Осматривая больного, Юровский увидел на ноге наследника опухоль, предложил мне наложить гипсовую повязку и обнаружил свое знание медицины. При пашем входе сидевший тут же Государь встал. Юровский осмотрел больного, повернулся к столу, остановился, заложив руки в карманы, и начал рассматривать находившееся на столе. После этого мы вышли» [57] .

Иоффе

Так и бывший царь, и его лейб-хирург отметили для себя в первую очередь его познания в области медицины — недаром Яков Михайлович в годы войны работал фельдшером в военном госпитале. Не правда ли, странное поведение для будущего «убийцы и кровавого палача»?

Оказывать помощь тому, кого собираешься месяц спустя уничтожить. Нонсенс!

А тем временем советская дипломатия продолжает уверять иностранных коллег в полной безопасности арестантов.

Донесение датской миссии в России датскому правительству 9 июня 1918 года: «…Господин Иоффе высказал барону ф[он] д[ер] Буше [58] уверенность, что никому из Императорской Фамилии не будет причинено вреда и что все члены последней будут достаточно снабжаться всем необходимым для существования»…

Хотя сам полпред в Германии Иоффе, не имея никакой достоверной информации из Москвы и с Урала, но понимая всю сложность ситуации, вызванной наступлением Чехословацкого корпуса, 21 июня пишет Ленину: «Невозможно работать, если не знать, что происходит в России… что-то делается с б[ывшим] царем — я ничего не знаю. Кюльман вчера об этом заговорил, и я сказал ему, что не имею никаких сведений, почти не сомневаюсь в том, что его убьют, ибо на Урале германофобское настроение, царя считают немцем, чехословацкое восстание еще более вызывает германофобство и, кажется, поэтому там не смогут справиться — произойдет подобная расправа. Не доказывая, что это нам страшно навредит, я доказывал, что мы будем невиновны, а вина падет на немцев. Необходимо, чтобы на случай, если действительно что-нибудь произойдет, можно опубликовать вполне убедительный сериал, доказывающий нашу непричастность совершенно необходимо» [59] . Резолюция Ленина была краткой: «Пусть Иоффе ничего не знает, ему там, в Берлине, легче врать будет» [60] . Глава Советской республики был не склонен посвящать посторонних в теневые стороны своей игры.

Опасения Иоффе немедленно находят отражение в докладах немецких дипломатов: «Министерство иностранных дел представителю Министерства иностранных дел при Его Величестве, 22 июня 1918 года. Развитие событий на Урале, к сожалению, дает основания к самым серьезным опасениям за судьбу Царской Семьи. По этому поводу я сегодня говорил с русским представителем Иоффе. Последний ответил, что он не имеет никаких сведений, но одержим самыми дурными опасениями. Сообщение Екатеринбурга с Москвою прервано находящимися между этими пунктами частями чехословаков. На Кавказе с некоторого времени идет борьба между частью местного населения и чехословаками. Последние открыто заявляют, что они борются за и от имени Царя. Это обстоятельство вызвало сильное ожесточение против Царской Семьи в низших слоях населения. Поэтому он считает очень вероятной катастрофу, особенно в случае победы чехословаков. Я указал ему на то отвращение, которое подобное событие возбудит во всем цивилизованном мире против настоящего русского правительства. Русский представитель ответил, что он себе отдает в этом полный отчет и неоднократно указывал в телеграммах, как важно заботиться о безопасности Царской Семьи и содержать Ее соответственным образом. Принципиально уже было принято решение перевезти Ее в Москву, когда перерыв железной дороги чехословаками отрезал сообщение. В настоящее время советская республика не в состоянии что-либо сделать в тех краях. Кюльман…» [61]

Доходят до Берлина и сведения о результатах инспекции Берзина: «Товарищ министра иностранных дел графу Мирбаху, 2 июля 1918 года. Согласно словесному сообщению Иоффе слухи об убийстве Царя и Императорской Семьи оказались неосновательными. Однако, принимая во внимание беспорядки на Урале, положение Императорской Семьи все-таки небезопасно. Я очень определенно указал ему на то, что общественное мнение всего света сделает советское правительство ответственным за жизнь и безопасность Царя и Его Семьи, а также на то, что безусловно необходимо соответственное размещение и уход за Высочайшими Особами. Иоффе обещал побудить свое правительство сделать все возможное. Фон Стумм» [62] , [63] .