Чтение онлайн

Я молчу. Потому что, если я заговорю сейчас, то, возможно, швырну ему в лицо папку.

Медленно выдыхаю.

— Тогда зачем вы пришли ко мне? Наверняка, есть другие, более покладистые эксперты.

Он задумчиво изучает мое лицо.

— Мне вас рекомендовали, — говорит он наконец. — Как лучшего эксперта с мировым именем.

— Именно поэтому я не намерена лгать.

— Юношеский максимализм.

Это уже слишком.

— Я не легализую ворованное. Даже для людей, которые привыкли называть это коллекцией.

На миг мне кажется, что я все-таки его задела. Пальцы в кармане его пальто заметно сжимаются.

— Черновик, — произносит он.

Спокойно. Без нажима. Не сомневается, что я подчинюсь. От этого меня прошивает такой вспышкой ярости, что на секунду темнеет в глазах.

— Вам придется применить силу к женщине, чтобы получить желаемое.

— Хорошо, — меня обжигает ледяным тоном. — Дам вам ночь. Поспите. Остыньте. Завтра в полдень я жду итоговый отчет. Без эмоций, фантазий и дома Романовых.

— У меня есть регламент.

— Регламент не защитит вас, когда против него положат письмо из министерства и три экспертных заключения с другими выводами, — бросает он уже через плечо, направляясь к выходу.

— Я не торгую репутацией.

Он берется за ручку двери и добавляет, не оборачиваясь.

— Все торгуют, профессор. Некоторые просто называют цену принципами.

Уходит, не прощаясь. В моей практике еще не было людей, которые таким образом ставили точку в разговоре. Если не считать моего мужа.

Гнев медленно оседает во мне тяжелым ртутным слоем. Самое мерзкое — я чувствую: он пришел не только за подписью. За всем этим есть еще что-то. Что-то личное.

Марк входит в переговорную.

— Давил?

— Угрожал.

Марк хмурится.

— А ты?

Я смотрю на папку в своих руках и вдруг понимаю, что Волгин будит во мне странное ощущение, будто я уже встречалась с ним. Будто он знает обо мне что-то такое, чего знать не должен никто.

— А что я? — опускаюсь бедром на стол, потому что колени предательски дрогнули. — Объяснила ему ситуацию и последствия. А он объяснил их мне. И его версия звучит угрожающе реально.

В этот момент мой телефон тихо тренькает.

Я машинально смотрю на экран и несколько секунд не понимаю, что вижу.

Письмо из попечительского совета фонда. Срочное. Без темы.

Открываю.

Первая строка расплывается перед глазами:

«Уважаемая Анастасия Петровна, до завершения внутренней проверки просим вас воздержаться от подписания экспертных заключений от имени института».

Марк читает через мое плечо и тихо матерится.

Волгин ушел меньше трех минут назад.

2 Егор. Она пожалеет

Вылетаю из переговорной, не прощаясь. Но на третьем шаге заставляю себя замедлиться. Спешат те, кто боится, что его остановят. Я не боюсь. Меня здесь будут вспоминать еще долго — и именно в тех выражениях, которые мне нужны.

За спиной остается профессор Стеблова, черновик заключения и сапфир, который не должен был существовать. И она его узнала. Быстрее, чем я рассчитывал. Формулировки точнее, чем надеялся. И гораздо опаснее для нее самой.

В коридоре института пахнет реагентами, старой бумагой и чужими амбициями. Если я правильно рассчитал, слухи уже поползли. А если нет, то это случится сейчас. Подобная информация распространяется молниеносно.

И это хорошо.

Плохо, что она оказалась ровно такой, какой я ее помнил.

Осанка. Дистанция. Фокус. Все при ней. Все против меня.

Двадцать лет назад она, конечно, была моложе. Но я узнал бы ее сразу. И это бесит сильнее, чем должно. Потому что я изменился до неузнаваемости. А она словно просто стала четче.

Ведьма.

“Реституция,” — повторяю про себя и усмехаюсь. Она произнесла это слово так, будто бросила перчатку. Мне, системе, всему миру. Всем, кто считает, что правила существуют для бедных.

Идеалистка.

Она не узнала меня. Это должно было облегчить задачу. Вместо этого почему-то захотелось разбить стекло ближайшей витрины.

Глупость. Я давно не позволял себе таких дешевых реакций.

Закрываю глаза на секунду и снова вижу ее пальцы — короткие, чистые ногти, белеющие костяшки, мертвая хватка на папке.

Она всерьез считает, что государство — лучший хранитель. Смешно. Даже школяру понятно, что именно у государства ничего нельзя сохранить навсегда. В музейных подвалах вещи исчезают тише, чем люди. Этот камень не должен туда вернуться.

Останавливаюсь. Закуриваю. Это ошибка. Думать о ней так — ошибка. И все-таки я сам затащил ее в эту историю. Хотя мог обойти этот угол. Но меня слишком подмывало показать ей сокровище. Задеть. Посмотреть на реакцию. Увидеть, вспыхнет ли в ее глазах тот самый огонь, что горел двадцать лет назад, когда мы были... Кем мы были?

Посмотрел. Вспыхнул. Только теперь это огонь ненависти.

Но главное — она уже не отпустит этот камень. Теперь она будет копать, пока не доберется до того, что скрыто за новой огранкой. А чем больше шума она поднимет, тем быстрее зашевелятся те, кто до сих пор сидит тихо. Значит, крючок лег правильно.

Телефон вибрирует в кармане.

— Да.

— Вижу вас. Как прошло?

— Хуже, чем хотелось. Лучше, чем могло.

— Уперлась?

— Да.

Короткая пауза.

— Значит, берем через других?

Я смотрю на окна института.

— Пока нет.

— Почему?

— Потому что она еще сама не поняла, во что влипла.

Он молчит. Не любит, когда я недоговариваю.

— Черновик у нее, — напоминает он. — Но доступ к хранилищу… скажем так… не только у нее.

— Я знаю.

— Тогда?

— Тогда не суетимся.

— Вы же не будете ей вредить? — осторожно спрашивает он.

Похоже, он услышал в моем голосе лишнее. Плохо. Лишнего я себе не позволял.

Нахожу глазами его машину и убеждаюсь, что водитель на месте. Похоже, уже давно ждал моего появления.