Чтение онлайн

— Чувствуй себя как дома.

Я не понимаю, почему он перешел на “ты”, но во мне нет сопротивления. Слишком много всего произошло за последние три часа, чтобы цепляться за формальное “вы”.

Правду сказать, в другой ситуации я бы возмутилась. Панибратство — не в моем вкусе. Но после “ты обязана” от Марка его спокойное “чувствуй себя как дома” почему-то звучит как открытая дверь, а не как захват, о котором предупреждали.

Внутри прохладно и пахнет… удивительно. Запах хлопка или льна, дорогой древесины и сладковатой амбры окутывает меня, выманивая искреннюю, почти детскую улыбку. Отчего-то сразу приходит мысль, что здесь совсем недавно топили камин.

Егор снимает пальто, бросает его на скамью, а потом делает шаг ко мне. Я на секунду забываю, как дышать. Его пальцы не касаются моей шеи, когда он тянется, чтобы помочь мне раздеться, но я инстинктивно дергаюсь в сторону. Под пальто на мне только это атласное платье, обнажающее плечи, и тонкая полоска кружева. Я чувствую себя слишком беззащитной рядом с ним.

— Нет, — уклоняюсь я от помощи, — спасибо.

Его брови удивленно ползут вверх, в глазах мелькает искра — насмешка или понимание? — но мгновение спустя он снова становится непроницаемым.

— Как хочешь. Документы в кабинете, — он указывает вглубь коридора. — Но можем сначала выпить чаю. Тебе нужно согреться.

— Нет, — выпаливаю я слишком резко. — Лучше сразу к делу.

Реагирую так, будто меня ведут на допрос. Но Егор, кажется, именно этого и ожидал.

Кабинет оказывается большим, но совершенно не перегруженным вещами. Он стерилен, как операционная. Массивный стол у окна, стеллажи, папки. Никаких личных фотографий на полках, никаких милых безделушек. Только функциональность. Это место человека, который привык принимать решения в одиночку. Здесь всего одно рабочее кресло, если не считать глубокого кожаного дивана у стены.

— Присаживайся, — Егор отодвигает тяжелое кресло, приглашая меня за стол, и включает настольную лампу.

Теплый круг света выхватывает из темноты поверхность стола. Сам он поддергивает рукава рубашки, обнажая сильные предплечья с четко прорисованными венами. Склоняется к нижнему ряду шкафа. На стол ложатся папки. Одна, вторая, третья. Тяжелые, пахнущие старой бумагой.

— Начни с этой. Здесь Прованс, сороковые годы.

Я открываю первую папку, и через пару минут всё — и страх, и Егор, и вечерний скандал — отступает. Я снова в своей стихии. Мир сужается до дат, водяных знаков и почерков.

— Это копии? — спрашиваю я, не поднимая головы, кончиками пальцев касаясь шероховатого листа.

— Часть — оригиналы. Часть — сканы высокого разрешения. Подлинность каждой бумаги проверяли дважды лучшие юристы.

Страница за страницей… и я вдруг понимаю, что держу в руках архив, за который Сергей отдал бы десятилетие жизни.

— Стоп. Я не понимаю. Кто-то вел расследование происхождения этого камня параллельно с моим мужем? То есть, когда сапфир попал ко мне на экспертизу, вам уже было ясно, что это? И вы всё равно рискнули?

Взгляд Егора в полумраке кабинета кажется мне пугающе глубоким. Он молчит, и это молчание красноречивее любых слов. Он пришел ко мне именно за этим: чтобы я, со своим именем и безупречной репутацией, легализовала эту историю.

Голову будто сжимает тесный железный обруч. Я листаю дальше. И вот он — первый разрыв в логической цепочке. Аккуратный, почти ювелирный. Передача прав оформлена так, как оформляют вещи, которые хотят “отмыть” или узаконить задним числом.

— Здесь проблема, — говорю я, указывая на дату. — Сороковые годы, оккупированная Франция. Но формулировка… так еще не писали. Это лингвистический анахронизм.

Егор наклоняется ко мне. Близко. Слишком близко. Я чувствую жар, исходящий от его тела.

— То есть это можно оспорить в суде? — гудит он прямо над моим ухом.

Его баритон вибрирует в воздухе, вызывая у меня мелкую, неуправляемую дрожь. Я должна смотреть в документы, должна анализировать фальшивые штампы, но всё, о чем я могу думать — это его губы в нескольких сантиметрах от моего виска и запах горького табака и… брусничного дыма.

— Можно попытаться, — мой голос срывается, становится тусклым. — Но это вызовет лавину.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — в его голосе проскальзывает настоящая, не поддельная забота.

Он кладет ладонь на спинку моего кресла, почти обнимая меня этим жестом.

— Жарко, — вру я, чувствуя, как щеки пылают. — Душно. И очень хочется пить.

Я хаотично дергаю пуговицы у ворота, пытаясь глотнуть воздуха. Егор срывается с места и возвращается со стаканом воды. Ставит его на стол, а потом… его руки ложатся мне на плечи. Он осторожно помогает мне выпутаться из рукавов пальто, которое я так и не сняла. Беру стакан, делаю глоток ледяной воды. Меня тут же пробирает озноб.

— Всё в порядке? — он заглядывает мне в лицо, и я вижу в его глазах отражение лампы.

— Если копать глубже, — я стараюсь вернуть себе деловой тон, хотя руки дрожат, — всплывет криминал такого уровня, что камня на камне не останется. На продаже краденых из фонда драгоценностей поднимались целые кланы.

Он смотрит на меня как-то странно, будто мысленно просчитывает что-то очень крупное и одновременно хочет просчитать меня.

— Возможно.

Это произнесено так просто, что становится страшно. Он не боится.

Я перелистываю следующую папку — фотографии. Сапфир. Крупный, тяжелый. Камень, который невозможно спутать. И вдруг меня пронзает догадка: этот архив… он до боли напоминает систему классификации Сергея. Я ведь так и не открыла его коробки после похорон. Побоялась, что боль захлестнет. Сдала всё в общий архив института, не глядя. Может, это документы оттуда?

Теперь я чувствую, как внутри поднимается не страх, а холодная ярость исследователя. Следом — чертеж. Места распила.

— Вот он, — мой палец дрожит, скользя по линиям. — Из одного уникального камня сделали три части. Специально. Чтобы уничтожить идентичность. Дата не указана, но если я опротестую собственное заключение… — я сжимаю висок, голова начинает раскалываться. — Без этих двух недостающих кусков, — я указываю на чертеж, — прямое доказательство почти невозможно. Но есть косвенные признаки: почерк огранщика, микротрещины. Этого может хватить, если идти до конца.

Я закрываю папку. Это точка невозврата. Момент, когда прошлое перестало быть просто воспоминанием. Мне хочется сорваться, закричать, потребовать у него ответа: откуда у него эти бумаги? Как он связан с Сергеем? Но гордость и профессиональный азарт заставляют меня держать лицо.

— Моего мужа убили из-за “Синего Монаха”, — говорю я глухо, глядя в стену. — Следствие результатов не дало. Они только развели руками. Я не смогу быть “удобным” экспертом, Егор. Если я вхожу в это дело, то только на своих условиях. Никакой цензуры. Никаких правок.