Чтение онлайн

— Почему?

— Потому что она отличает силу от демонстрации ресурса.

Вот теперь он заступил за флажки.

— Это примитивный способ давления на оппонента, Марк, — говорю я ледяным тоном, от которого у моих подчиненных обычно подкашиваются ноги.

Но Эйсман даже не моргает.

— Я пытаюсь вас остановить, пока вы не совершили ошибку, за которую придется платить слишком дорого.

— Вы плохо представляете себе, что именно меня останавливает в этой жизни. Обычно — ничто.

Он прищуривается, делает шаг ближе, нарушая все границы приличия. И мне в нос бьет чем-то аптечным, стерильным, как йод.

— Послушайте, Волгин, — его тон внезапно меняется, в нем мелькают нотки готовности к сделке. — Давайте будем реалистами. Хотите этот проклятый камень — забирайте. Я сам все улажу с бумагами, найду нужные формулировки, уговорю её, что мы ошиблись в оценке. Это технический вопрос. Но вы не имеете права превращать её жизнь в поле боя. Оставьте её в покое. Она и так заплатила за своё прошлое достаточно высокую цену. Она заслужила право на тишину.

“Заплатила”. Слово звучит слишком веско. Он знает. Знает о Сергее, знает о том, что случилось тогда. Он знает больше, чем простой сотрудник лаборатории.

— А вы, получается, считаете, что имеете монопольное право указывать мне, как обращаться с профессором Стебловой? — я окончательно теряю остатки светского терпения.

Смотрю через его плечо на Анастасию. Она увлеченно листает выставочный буклет, обсуждая его с каким-то очкастым искусствоведом.

Вдруг она поднимает взгляд, точно в мою сторону, будто услышала свое имя или почувствовала мой гнев. Легкое движение тонкой брови, мимолетная пауза — и она возвращается к разговору. Но это соприкосновение наших взглядов длится на секунду дольше, чем нужно. В нем нет страха. В нем есть узнавание. Мучительно точное, как удар тока.

— Оставь надежду, всяк сюда входящий… — снова слышу этот сухой, надтреснутый голос Марка. Я заставляю себя снова сфокусироваться на нем. — Она вообще к себе мужчин не подпускает, — Марк будто чувствует, что теряет инициативу, и его начинает заносить.

Он делает театральную паузу, и, не дождавшись от меня никакой реакции, понижает голос до заговорщицкого шепота:

— Она закрыла эту дверь много лет назад. Не вы первый пытаетесь открыть ее с ноги.

Лживая скотина. Я вижу, как он врет. Вижу по тому, как дернулся уголок его глаза, как он сжал борт пиджака еще сильнее. Он пытается выстроить между нами стену из абсурда, выставить её холодной, бесполой статуей, чтобы я потерял интерес.

— Ваше предложение понятно, — я откровенно игнорирую его последнюю гнусную реплику. — Вы хотите мира любой ценой.

Он слишком быстро, почти судорожно кивает и отводит глаза.

— Да. Потому что мир выгоден всем. Вам — камень, ей — репутация, мне — спокойная работа.

Этот человек пришел не договариваться, а манипулировать, но его козыри — меченые. Он боится, что я увижу в ней то, что он прячет от всех.

— Передайте профессору Стебловой, что, если она хочет увидеть документы, подтверждающие чистоту происхождения камня, она их увидит. Но разговор будет на моих условиях. На моей территории.

— Вы опять за своё… — начинает он, но я перебиваю его жестом.

— Нет, Марк. Не “опять”. Теперь — иначе. Все изменилось в ту секунду, когда вы решили, что можете давать мне советы.

В его глазах мелькает чистая, концентрированная злость, но он слишком дисциплинирован, чтобы устроить сцену.

Ухожу.

С этой женщиной у меня никогда не получалось “просто”. Я думал, что пепел остыл. Ошибался. Пепел всё ещё обжигает.

Двигаюсь сквозь толпу гостей к выходу, к спасительной ночной прохладе. И пока иду, я кожей чувствую её взгляд. Он буравит мне лопатки.

Оборачиваюсь у самого выхода, в дверном проеме. Анастасия смотрит на меня сквозь колышущуюся толпу, и в её глазах я вижу немую просьбу, которую она сама еще не готова признать. Она не знает, что за “коллега” сейчас стоит за её спиной, сжимая кулаки так, будто собирается нанести удар в спину.

“Она к себе мужчин не подпускает…” — эхом звучит в голове.

Посмотрим, Эйсман.

Я не собираюсь ломиться в закрытую дверь.

Я найду ключ.

5 Анастасия. Кто решает

Некоторые разговоры похожи на хирургические надрезы: боли сначала нет, но кровь уже потекла и набирает скорость. Так и у меня. Весь вечер проходит под эхо нашей стычки с Волгиным.

Сбежать сегодня от зевак, не вызывая подозрений, — задача почти невыполнимая. Наша краткая дуэль на сцене фонит во взглядах, в недосказанных вопросах коллег, в фальшивом сочувствии функционеров. Я чувствую себя под прицелом десятков невидимых стрел.

Голос Волгина до сих пор вибрирует в моем позвоночнике, как низкий гул трансформатора. Низко. Глухо. Неприлично живо. Как ни стараюсь, не могу избавиться от этого странного, изматывающего напряжения. Оно живет где-то под ребрами, мешая сделать полноценный вдох.

Чувствую: если останусь в этом душном зале ещё минут на десять — сорвусь, наплюю на маску благопристойности и просто закричу.

Мне кажется, зеркала в дамских комнатах созданы не для того, чтобы поправлять макияж. Они для того, чтобы на мгновение замереть и увидеть свое истинное лицо, прежде чем снова нацепить имидж безупречного профессионала. На моем сейчас горит беспечный, почти лихорадочный румянец.

Улыбаюсь своему отражению, чтобы проверить, как выгляжу со стороны. Вполне спокойно и благожелательно. За столько лет публичности и академических войн мимика работает на автомате.

Я касаюсь кончиками пальцев скул. Кожа пылает так, будто он не просто смотрел на меня в упор с той проклятой сцены, а опалил меня.

Он не имел права так говорить. При всех, в микрофон, используя мой профессионализм как мишень. И всё же он сказал ровно то, что хотел.

Кто из нас кого спровоцировал? Я его или он меня?

Я прокручиваю эту сцену снова и снова, как хирург, который в сотый раз возвращается к смертельному разрезу, чтобы понять, где именно дрогнула рука.

Для меня было недопустимо так эмоционально реагировать на его выпад. Со мной такое случалось всего несколько раз в жизни. Последний раз — лет пять назад, когда рушился мой мир.

— К черту, — выдыхаю я в пустоту кафельного царства, открываю кран и подставляю запястья под ледяную воду.

Холод помогает лишь на мгновение.

Вся эта история вдруг перестает помещаться в рамки экспертизы. Камень, реституция, репутация… всё это — только верхние слои. Под ними проступает другое: чужая воля, вплотную подведённая к моим границам. И от этого становится страшнее, чем от любой угрозы.

И всё же… что-то странное мелькнуло в его взгляде там, на сцене. Что-то, что шло вразрез с его словами. Какая-то вспышка узнавания? Или голода? Я не могу поймать эту ускользающую деталь, и это бесит меня.