Чтение онлайн

— Остановись! — я не хочу слушать этот поток обвинений, но он внезапно хватает меня за запястье.

Крепко. До боли.

— Ты обязана мне! Хотя бы за мою преданность! Ты никуда не поедешь!

Я смотрю на его пальцы, сжимающие мою руку, и стремительно теряю почву под ногами и ощущение реальности.

— Она ничем вам не обязана, — раздается голос, от которого по моей коже пробегает ледяная судорога.

Егор Волгин стоит в двух шагах. Он кажется еще выше и массивнее в этом полумраке галереи. Руки заложены за спину, плечи развернуты — монументальная фигура, излучающая абсолютную, холодную угрозу.

— Простите? — Марк часто моргает, но хватку не ослабляет.

Даже наоборот. Его ногти впиваются в мою кожу еще сильнее.

— Руки убери, — повторяет Волгин приглушенным тоном, в котором ощутимо вибрирует угроза.

При этом он держится спокойно. Его повадка выглядит почти лениво.

— Стаси тебе ничего не должна. Ни объяснений, ни ответных чувств, ни, тем более, подчинения.

Меня прошивает насквозь. Так меня называли только в той, другой жизни, которую я похоронила. Сначала мама. Потом Сергей. Откуда он знает это имя? Почему сейчас?

Слезы, которые я сдерживала, всё-таки прорываются, застилая зрение. Ладони моментально леденеют, а сердце пускается в неровный, рваный галоп.

Во взгляде Волгина не читается ни капли сочувствия, но там откуда-то проступает жесткая, концентрированная поддержка.

— Если позволите, я провожу вас. Если мое вмешательство излишне — я уйду. Решайте.

Невидимые путы, которыми меня связывал Марк своей “заботой”, слабеют.

— Я сама решу, — говорю я, заглядывая Марку прямо в глаза, и мой голос звучит на удивление твердо, — с кем мне ехать, куда, и о чём разговаривать.

Его пальцы разжимаются медленно, будто они сделаны из ржавого железа.

— Хорошо. Я понял, — звучит глухо.

Он уходит, не оборачиваясь, и его сутулая спина быстро растворяется в толпе гостей. Я остаюсь один на один с человеком, который только что спас меня от моего же прошлого.

— Спасибо, — я с трудом нахожу в себе силы заговорить.

— Не за что. Не выношу, когда показную преданность предъявляют как счет к оплате, — он предлагает мне локоть. — Вы хотели видеть документы, Анастасия Петровна. Мое предложение в силе.

Он ведет себя безупречно. Никаких намеков на публичный выпад. Никаких издевок.

— Да, — моя ладонь ложится на рукав его пиджака.

Гладкая, дорогая шерсть, под которой чувствуются крепкая рука.

— Едем?

Понимаю ли я, что творю? О да. Ехать ночью в дом к мужчине, который час назад угрожал моей карьере — это за гранью логики. Но я не могу иначе. Мне нужны ответы.

— Поехали, — говорю я, и это слово отрезает меня от прежней версии собственной жизни.

Мы выходим на крыльцо. Ночной воздух, влажный и прохладный, отрезвляет и позволяет прийти в себя. К нам тут же подлетает охранник с зонтом, но Егор останавливает его коротким жестом. Он поворачивается ко мне, и в свете оранжевых фонарей я вижу странный, лихорадочный блеск в его глазах.

— Знаете, профессор, — он наклоняется к самому моему уху. — Я на самом деле восхищаюсь вашей смелостью. Но ответьте на один вопрос: вы уже решили, что будете делать, если выяснится, что вся ваша жизнь, вся ваша память — это всего лишь декорация? Я не строил ее, профессор. Но, кажется, мне придется первым сорвать занавес.

Он открывает дверь тяжелого черного автомобиля, и я сажусь в салон, понимая, что обратного пути больше нет.

6 Анастасия. Наедине

Безрассудство принято считать привилегией юности, но азарт, который лихорадит меня сейчас, горький и абсолютно взрослый. Возможно, так чувствует себя человек, добровольно шагающий в самый эпицентр шторма, зная, что берег уже давно скрылся из виду.

Сергей, мой покойный муж, потратил всё, что у нас было, — и деньги, и время, и саму жизнь — в погоне за призраками. Исчезнувшие камни Романовых, распроданные после семнадцатого года за станки, валюту и чужие политические удобства, были для него в меньшей степени драгоценностями. Он называл их ранами на теле истории.

Я тогда думала, что он преувеличивает, пока одна из этих ран не убила его

В его поисках был свой шарм: встречи с разорившимися аристократами в пыльных замках, тайные аукционы. Но если с официальными владельцами мы пили чай из тонкого фарфора, то с дельцами Сергей встречался один на один, в темных переулках и сомнительных офисах.

У меня мороз по коже от одной мысли, в какую воронку я сейчас затягиваю саму себя. В какой-то мере Марк прав: такая же судьба может настичь и меня, стоит мне обнародовать мою гипотезу. Может, именно поэтому он так неистово возражал? Защищал меня или… что-то другое?

Мы быстро выезжаем из города. Егор ведет машину уверенно, агрессивно, без суеты. Как будто кто-то выключил мир одним коротким движением: щелчок — и витрины, голоса, рекламные огни глохнут. Машина мчится по кольцевой, а я смотрю в боковое стекло. Отражение салона накладывается на ночную мглу, и получается странная двойная экспозиция: я вижу себя, прозрачную, летящую сквозь темноту подмосковных лесов, и в то же время чувствую кожаное сиденье под собой.

Марк всё еще стоит перед глазами. Этот момент, когда я вдруг поняла: он уже не предлагает дружбу, он требует подчинения. И у меня снова перехватывает дыхание. Хмурюсь и комкаю ремешок сумки. Кожа поскрипывает, нарушая тишину салона. Я до сих пор ощущаю его стальные пальцы на своей коже, и шоковый паралич снова расползается по рукам.

Егор не смотрит на меня, и я благодарна ему за это. Он оперся виском на костяшки пальцев, сосредоточенно глядя на дорогу. В его позе нет напряжения, но есть огромная, сконцентрированная мощь.

Я ловлю себя на том, что сравниваю их.

Марк всегда заполняет пространство собой — словами, советами, избыточной заботой, за которой всегда скрывается длинный счет его благодеяний.

Егор — другой. Он оставляет пустоты. Он дает мне замолчать. И в этой тишине я неожиданно начинаю слышать саму себя.

Я чувствую его присутствие всем телом, словно между нами натянута невидимая струна. Это не липкое давление, от которого хочется сжаться в комок, а низкочастотная вибрация, под которую невольно подстраивается мой пульс.

Дом появляется внезапно — без пафосных позолоченных ворот, без шеренг охраны. Четкие линии современной архитектуры, стекло и бетон, спрятанные за чередой оголившихся по осени деревьев. Архитектура аскета. Или человека, который не позволяет читать себя по фасаду.

Егор глушит двигатель. В тишине слышно, как постукивает остывающий металл. Он предлагает руку. А потом распахивает массивную входную дверь и приглашает жестом: