Чтение онлайн

Шатохин молчал. Рад бы поддержать разговор, да и без того идти по гущине кустарника трудно. Жалел, что не переоделся в старое. О колючие заросли пошедшего в низине шиповника, о торчащие кверху там и сям коряги немудрено порвать одежду.

Ручей дал знать о себе гортанным шумом. Берег его был чист в том месте, где подошли. По темной воде стремительно катились опавшие багряные и желтые пятаки листьев. Ручей был сажени в полторы — настоящая речушка. На родине Шатохина таким названия дают. Может, и у этого было. Он намеревался спросить, Акаченок опередил его вопрос своим замечанием.

— А вот здесь распрягали лошадку, телегу оставляли, — он указал пальцем место.

В нетвердой зыбковатой почве вблизи от берега виднелись четыре серпообразных вмятины от колеса, частые следы конских копыт.

— Глубоко здесь? — спросил Шатохин, кивая на ручей.

— Хм, — усмехнулся Акаченок, — не выйдет вброд, по пояс. Бревна поваленные — чуть пройти — должны быть, если не сгнили или охотник Галактионов, у которого дочь помешалась, не снес. Мы пацанами мосток навели.

Мосток из двух деревьев сохранился. Хоть и трухлявые, они выдержали Акаченка. Шатохин был полегче, тоже благополучно перебрался через ручей.

— Вот мы и в Тимофеевом кругу, — сказал Акаченок. — Как оно, страшно?

— А ты знаешь, как-то неприятно. Не слышал бы, безразлично было. А тут...

— То-то, верно говорится: не сотвори себе кумира. Или что в данном случае?

— Зато шагать здесь легче, — сказал Шатохин.

Верно, в березняке, разбавленном на треть сосной, молодая поросль и кустарник были куда жиже. Единственная трудность — идти на подъем.

Следы подков кое-где мелькали, тронутая жухлостью трава примята. Оперативники точь-в-точь повторяли чужой путь.

— Ты хоть знаешь, как древесный уголь делали? — спросил Акаченок.

— Понятия не имею.

— Выкапывали яму — для производительности не одну — шириной метра по три или побольше, глубиной в рост человека. Закладывали туда березовые бревна в несколько рядов. Поджигали, а потом закидывали землей, следили, чтобы дым шел, а огонь не пробивался. За недельку все лишнее из бревен вытекало. Тогда еще один слой земли насыпали, наращивали насыпку, чтоб совсем воздух не попадал. Три-четыре дня — и готово, можно откапывать, мельчить горелые бревна на брикеты.

— Да, толково рассказываешь. Попробовать хорошо бы. Может, и углежог из меня вышел бы, — с улыбкой посмотрел Шатохин на друга.

— Не так все просто, — сказал, тоже улыбнувшись шутке, Акаченок. — Тонкостей хватает. У тебя бы, скорее, куча золы вместо угля вышла... А еще расскажу, как деготь гнали. Углежоги тоже этим занимались. В казан высушенную бересту клали, зажигали и закрывали плотно крышкой. Огня там тоже не допускали. Шаинье шло, другого слова, извини, нет. Тлением можно назвать, но чуточку неточно будет. В днище казана отверстие, в него деготь струйкой стекал. Это паровой способ. А существовал еще корчажный. На кромке обрыва выкапывали яму...

Акаченок оборвал свой плавный, неторопливый рассказ, вгляделся вперед.

— После доскажу про корчажный способ. Вон, видишь, береза высохшая. Там углежоги жили. Землянка их там. Интересно, какая нужда Мулла тащила сюда. Или дальше еще ездил? Нет, — опроверг себя, — дальше бы он по другой дороге двинулся.

Шатохина занимал тот же вопрос. Он хоть и слушал рассказ Акаченка об изготовлении угля и дегтя, но продолжения особо не жаждал.

— Коня, главное, зачем брали? Груз?

Шатохин молчал. Гадать, строить предположения не хотелось.

— Все же готов спорить, смолокурня их чем-то потянула, — убежденно сказал Акаченок.

После этих слов он умолк надолго. Не проронил ни слова, пока не ступили на территорию давнего обиталища углежогов и дегтеваров Селищевых-Грязных.

Два полуразрушенных сарая, торчавших из высокой, еще не привянувшей сочной травы чернобыльника и дудника, напоминали, что некогда здесь жили люди. Землянка с прогнившей, провалившейся крышей тоже заросла разнотравьем, выделялась двугорбым холмиком. Ямы — одна, другая, третья — заплыли от времени, превратились в воронкообразные.

Видно было по протоптанным просекам в траве, унылое это место, полвека назад окончательно заброшенное, посещали, и совсем-совсем недавно. Проходов в траве было несколько, и там, где вели лошадь, — пошире. Пошли отдельно: Шатохин к сараям, Акаченок — к землянке.

К сараям побывавшие здесь люди не подходили. Прорезь в траве обрывалась в трех шагах от ближнего сарая. Все-таки Шатохин до него добрался, заглянул внутрь через широкую щель в бурых досках. Пусто. Чурбак, горбыль, прислоненный к стене, гнутая длинная железяка непонятного назначения. Из сарая веяло неприятным нежилым запахом.

— Я же говорил, готов спорить, что смолокурня их цель, — услышал он громкий голос Акаченка. — Иди сюда скорее.

По тону Шатохин угадал: есть какая-то находка. Заспешил, раздвигая траву руками, спотыкаясь о неровности на земле.

Акаченок стоял около глубокой, метра полтора на полтора, ямы. Земля, раскиданная вокруг нее, была свежей, не успела подсохнуть как следует. Отпечатки подошв резиновых сапог во множестве покрывали землю. Акаченок держал в руке полусгнившую с обоих краев дощечку и всматривался в следы.

Шатохин осторожно прошел по свежей земле там, где отпечатков подошв не было, к краю ямы, заглянул вглубь. О геометрии, копая, не заботились. Следы работы штыковой лопатой неровными врезами сохранились на стенках. Да, рыли, лишь бы добраться до содержимого. Но каково оно, содержимое?

— Что за доска у тебя? — спросил Шатохин.

— Тут валялась, — показал место Акаченок.

Шатохин взял, повертел в руках полусгнившую деревяшку, отложил.

— Это не яму углежогов раскапывали? — спросил.

— Не похоже. Нет.

— Давай-ка, Юра, искать. Землю пока не трогать, к яме не подходить. Надо понять, что вырыли.

— Клад.

— Найдем, с удовольствием пошучу. А пока — искать. Ты там пошарь в траве, — распорядился, наметил примерный фронт работы другу. — Может, закинуто, обронено что.

Первым Шатохин вошел в густую, выше пояса траву, принялся раздвигать ее, заглядывать вниз. Акаченок последовал его примеру.

— Работка, — заворчал он некоторое время спустя. — Жена самого заставит стирать. — Ему надоело, устал ходить в полунаклоне да на корточках, и он ползал по траве на коленях.