Чтение онлайн

Майор думал о том же, нервно барабанил пальцами по холодному крашеному металлу парапета.

Катер с номером «216», мулловский, вынырнул из-за поворота. Майор быстро отстранился от Шатохина, направился в рубку и вернулся с белым скатанным флажком. В молодости он был речником, знал, как делается отмашка. Распускать флажок не спешил, ждал, пока долгожданный катер подойдет ближе.

216-й находился в двух сотнях шагов. Пора! Майор раскатал флажок, помахал, указывая на свой борт.

216-й не думал идти на сближение, продолжал следовать своим курсом.

Капитан арендованного милицией катера высунулся из будки.

— Говорит, что спешит, — сказал он.

«Груз на борту», — с облегчением подумал Шатохин.

Звонарев метнулся к будке, сказал в микрофон переговорной «Камы»:

— Капитан Мулл! С вами говорит начальник районной милиции майор Звонарев. Предлагаю причалить к нашему борту. — Майор волновался, но говорил спокойным, ледяным тоном. — Обращаюсь к команде катера, предлагаю причалить к нашему борту, — продолжал он.

216-й не подчинился. Поравнялся и стал удаляться.

Капитан милицейского судна спешно поднимал якорь. Один из парней-милиционеров, приведенных Зябловым, прыгнул в моторку, другой ловким движением отвязал цепочку, тоже перемахнул через ограждение палубы. Шатохин последовал их примеру. Мотор юркой «Южанки» взревел, выбросил струю выхлопных газов, лодка оторвалась от катера, сделала петлю и устремилась вдогонку мулловскому «Костромичу».

На 216-м уже что-то творилось. То ли там разладилось единомыслие между капитаном и командой, то ли, завидев приближающуюся моторку, решили не подпускать ее. Винты крутились враздрай, и «Костромич», плюясь вспененными потоками воды, поворачивался на месте.

О, это не глупо. Помешать милиции быстро попасть на борт судна, а тем временем постараться избавиться от опасного груза, пошвырять в воду.

Неужели вся команда заодно с Муллом и Лагуновым? Не может быть, по документам, по отзывам, отличные парни, просто поразительно, как терпят Мулла в капитанской роли. Ладно, после, после об этом.

— Постарайся пристать! — крикнул Шатохин сидящему на руле, понимая, как это сложно — подступиться бортом к борту по взбурленной, кипящей воде к крутящемуся юлой катеру.

Лодка прыгала на волне, не повиновалась рулевому. Парень сделал один неудачный разворот-вираж вокруг катера, второй. На третьем удалось подойти носом близко к кормовой части мулловского катера. Шатохин с парнем-милиционером, не сговариваясь, одновременно прыгнули. Оба удачно.

В рубке за штурвалом застали Лагунова. Парень из мулловской команды в порванной на груди одежде и с разбитыми губами пытался помешать ему, однако Лагунов отбивался и продолжал управлять катером.

При виде Шатохина он добровольно отступил. Выражение лица у него было такое, словно его застали за невинным детским занятием — царапанием гвоздиком по свежевыкрашенной стене.

— Хотел к вам идти, как велели, а этот, — парень размахнулся, ударил Лагунова. Несильно, теснота рубки мешала размахнуться. — Вцепился, как клещ энцефалитный.

Шатохин кинулся на поиски Мулла. Сначала в каюту. Взглянув мельком на кровати, понял: зря плохо думал о команде — двое членов экипажа мирно спали, не подозревая о том, что творится наверху.

Кроме как в машинном отделении, находиться Муллу негде. Действительно, он там, сгорбленный, стоял с топором в руках и крушил обшитые фанерой ящики. Оставался нетронутым всего один ящик. Короткоствольные винтовки, много винтовок, словно наколотые поленья, в беспорядке валялись у него под ногами.

— Ну, хватит, — крикнул, стараясь перекричать рев работающего двигателя, Шатохин. Заглушенный катерный мотор в этот момент осекся, и Шатохин прибавил тихо, — хватит, Мулл.

Капитан «Костромича», замахнувшийся было над ящиком, опустил топор плавно, так, что острие лишь слегка воткнулось в фанеру. На разгоряченном работой лице проступила покорность.

Мулла и Лагунова доставили в райотдел спустя два часа.

— Я устал. Не буду разговаривать, — сказал Лагунов, когда ему сделали знак войти в кабинет. — Сам все напишу. Имею такое право?

— Пожалуйста, — сказал Шатохин. — А вы, — спросил у Мулла, когда Лагунова увели, — будете отвечать на вопросы или предпочитаете писать тоже, как ваш приятель?

— Спрашивайте. Писатель из меня плохой, — усмехнулся Мулл.

Несколько исписанных убористым почерком Лагунова страничек Шатохину передали в полдень.

Он раскатал свернутые в трубочку бумаги. Сверху на первом листке крупными, раздельно поставленными буквами было выведено подчеркнутое двумя чертами слово «объяснение».

Шатохин углубился в чтение.

«Не знаю даже, с чего начать, — писал Лагунов. — Но с чего-то надо. Поэтому начну с того, что я почти ничего не знал о своем деде по материнской линии Трофиме Назаровиче Филиппове, был к нему безразличен, хотя, сколько помню себя, мы жили под одной крышей. Пусть не покажется странным такое вступление, чуть позднее будет понятно, что оно имеет прямое отношение к делу.

Так вот, деда я не уважал, был к нему безразличен и, можно сказать, не любил его. И не потому, что я черствый законченный эгоист. Вряд ли кто другой на моем месте испытывал бы более теплые чувства. Я родился, он уже находился на пенсии. Ни друзей, ни добрых приятелей, ни мало-мальски стоящих увлечений у него не было. Зимой время он проводил в своей комнатке, лежа на диване, за чтением газет и первых попавшихся под руку книжонок, а летом на улице забивал «козла» с подобными себе стариками. Опускаю тот факт, что вечно он был чем-то недоволен, вечно от него исходило брюзжание и ворчание.

Можно ли симпатизировать человеку, ведущему такое серое существование? Поскольку я не застал, не видел его в другом качестве, то и вся прошлая жизнь его представлялась мне такой же унылой и серой. Никогда я не подступал к нему с расспросами о его прошлом. Да и что яркого, захватывающего мог бы услышать, когда знал: до пенсии он работал двадцать или тридцать лет подряд в райплане?

Дед чувствовал мое отношение к нему, чувствовал, что я считаю его обузой для нашей семьи, и между нами постепенно, по мере моего взросления, возникало что-то вроде глухой вражды. Периодически все-таки появлялась жалость к деду, к его никчемности и одиночеству. Особенно после армии, когда я, вернувшись, отчетливо увидел, что он совсем сдал и жить ему осталось недолго. Он уже не вставал, полуослеп, сам газет читать не мог. Из этой вот жалости время от времени, раз-два в неделю, я брал скопившуюся кипу газет и читал ему. Сначала называл заголовки, про себя пробегал статьи, в нескольких словах пересказывал содержание, если деда заинтересовывало, прочитывал.

И вот однажды в январе или феврале в одной из центральных газет я прочитал о том, что на реке ниже райцентра Нежмы строится гидроэлектростанция, а Нежма и другие прилегающие населенные пункты попадают в зону затопления. Насколько помню, главный вопрос в той статье был о своевременном обеспечении жильем на новом месте тех, кто покидает уходящую под воду территорию.

Дед обычно спокойно при чтении лежал на подушках и слушал, а тут вдруг при упоминании Нежмы разволновался, попросил помочь ему сесть на диване, потребовал еще раз прочитать статью.