Чтение онлайн

— Не спорю. Сватья, а не сваха, кстати, живет недалеко от Мулла, и Григорий мог к своему дому править. Я думал уже, куда вояж на кобылке могли делать. И, кажется, Алексей, министерской головы не требуется это высчитать.

— Выкладывай соображения, — поторопил Шатохин.

— Пользовались лошадью часов девять. Откидываем час, пока из райцентра выезжали, потом въезжали. Восемь на круг туда-обратно остается. На лошади пасечника я имел счастье прокатиться. На ипподромных скачках она бы призов не взяла. Кляча. Только что ноги отдыхают, когда едешь. Так что ездили они куда-то километров за пятнадцать-семнадцать, никак не дальше. Ну, а куда, имея мотоцикл, отправляются на заемной кобыле? — спросил Акаченок. Ответных слов не ждал, сам заключил. — Туда, где нет дороги, не пробраться на моторе.

— Молодец! Честное слово, неплохо, — похвалил Шатохин. — Слушаю, продолжай.

Акаченок чувствовал себя в ударе, и без похвалы и понуканий не думал останавливаться.

— А таких мест поблизости два — Тимофеев круг и Сухой лог. Мне, во всяком случае, так кажется. Посмотреть там и там стоит.

Тимофеевым кругом в Нежме называли всхолмленную возвышенность, поросшую сосняком и березой. Находилось это местечко километрах в десяти-двенадцати от окраины райцентра. Исстари там велась заготовка древесного угля для кузниц. В просторной землянке жили углежоги, целая династия по фамилии Селищевы. От постоянной возни с углем, дегтем и скипидаром вид углежоги имели прокопченный и известны были среди местных больше по кличке — Грязные. Люди не вкладывали в это прозвище брезгливого смысла (просто впрямь кожа углежогов так прокоптилась, никакой баней не отпаришь). Нрава все Селищевы-Грязные были веселого, общительного, их любили, и несмотря на то что находились они в сторонке от дорог и добираться к ним не ахти как удобно, таежный люд даже без нужды частенько наведывался в землянку углежогов. Так продолжалось года до тридцать пятого. К тому времени занимался потомственным делом уже внук или правнук первого из Селищевых — Тимофей. И вот однажды поздней осенью приехавшие на трех подводах за углем и дегтем сельчане обнаружили Тимофея мертвым. С землисто-угольным лицом и такими же руками он лежал в черной своей рабочей одежде, как головешка, между двух сваленных, кинутых одна на одну комлями, ослепительно белых берез. Именно этот контраст — аспидно-черный Тимофей меж по-невестиному белых берез — сразу сделал смерть его в глазах нежемцев загадочной, таинственной, страшной. Хотя, если разбираться, ничего загадочного и страшного как раз не было. Охотники при ночевках в тайге в стужу иногда сваливают пару деревьев, зажигают и, расположившись между ними, проводят ночь в тепле — с парной не сравнить, но предбанник... Тимофей, вероятно, сильно простудился, не мог согреться и в желании избавиться от озноба решил воспользоваться испытанным способом бывалых таежников. Свалить березы сумел, а дальше силы покинули... Как бы там ни было, поползли слухи, что не обошлось без колдовства. Позднее кто-то кому-то рассказал, что ходил в тайгу искать пропавшую корову, остановился у землянки углежогов и голоса зачудились; кто-то подтвердил с довеском — не одни голоса, но и виденье было — Тимофей с кружкой воды подходил, попить предлагал. Правда, тут же исчез. Но после голова разболелась, не было мочи терпеть. Дальше — больше слухи. Упаси боже задерживаться надолго около места смерти Тимофея, да и вообще в ту сторону ходить: заболеешь головой, никакая медицина не поможет, не выправит. Кто верил в эти слухи, кто посмеивался, но сторонку, где некогда располагались углежоги, предпочитали обходить.

Лучший нежемский охотник Галактионов ни в какие россказни не верил. Демонстрируя презрение к слухам о Тимофеевом круге, ходил в те места стрелять белку на целые сутки. И больше бы задержался, да мало зверька. Но вот однажды единственная его красавица дочь вместе с подружкой пошла по грибы, заблудилась в лесу у Нежмы. Девочек нашли на другое утро у прежнего обиталища Селищевых. Все кончилось вроде благополучно. Только некоторое время спустя родители стали подмечать, что с дочкой творится неладное. Всегда подвижная, веселая, говорливая, привычная к обществу многочисленных подружек, она вдруг вздумала уединяться, на вопросы отвечала невпопад, после и вовсе стала заговариваться. Сколько ни возил отец любимую дочь к врачам, ни шкурок, ни денег не жалел — бесполезно, состояние все ухудшалось. «В Тимофеевом кругу побывала», — говорили многозначительно приглушенными голосами старухи. На путях к углежоге было множество мостков через ручьи и хляби. От горя и отчаяния Галактионов сокрушил их все топором, чтобы уж, по крайней мере, другие не могли впредь в проклятое колдовское место легко попасть...

Вот это место и имел в виду Акаченок, упоминая о недоступных для мотоциклиста дорогах в окрестностях райцентра.

А в Сухоложье был кочкарник. На лошади, запряженной в телегу, маневрируя, еще можно было пробраться, но на мотоцикле — нет.

— Поедем сейчас, — предложил Шатохин.

— А что, можно, — поглядев на часы, согласился Акаченок. — В одно место, по крайней мере, сгонять успеем до темноты.

На машине Акаченка заехали сначала к нему домой: он был в ботинках и переобулся, заодно на всякий случай захватил карманный фонарик.

— Куда сперва? — спросил Акаченок.

— Безразлично, — отозвался Шатохин.

— Тогда к Тимофееву кругу, — сказал Акаченок. Лихо развернул машину на крохотном пятачке, с удовольствием демонстрируя, как свободно справляется с вождением. Водил он и впрямь классно. В СПТУ этому учился и в армии два года водил грузовики по горным дорогам, случалось, через обледенелые перевалы — это что-нибудь да значит.

На выезде из райцентра Акаченок остановился около пятистенка, крытого тесовой, поросшей от старости зеленым мхом вальмовой крышей [3] . «На минутку», — бросил на ходу Шатохину и направился в этот дом.

Минута обернулась четвертью часа. Наконец показался на крыльце в обществе одетых не по погоде тепло старика со старухой. Что-то пожилые люди ему говорили, он кивал согласно, помахал им рукой, сбежал с крыльца и торопливо направился к «Москвичу».

— Деда моего сродная сестра, — пояснил, садясь в кабину и включая зажигание.

— Сродная? — переспросил Шатохин с легкой иронией.

— Двоюродная, двоюродная, — поправился Акаченок.

Он был довольно грамотный парень, заочно учился на четвертом курсе юрфака в университете и в дальнейшем хотел посвятить себя воспитательной работе с колонистами-подростками в ВТК. Говорил он довольно чисто, но от некоторых местных словечек избавиться все-таки не мог, просил Шатохина обязательно сразу поправлять, если какое вырвется ненароком.

Сразу за околицей последовала развилка. Акаченок свернул вправо, на дорогу поразбитей.

— Вечером они картошку копали, — говорил он о стариках, дальних родичах, — не слышали. Да и попробуй. Огород у них на полкилометра тянется. А ночью, дед говорит, вроде как проезжали на телеге, скрип слышался. А может, и почудилось, говорит. Не ручается, одним словом.

Говоря, он пристально вглядывался в накатывающуюся перед капотом «Москвича» сухую, в неровностях серую дорогу.

— Сырость была бы, отпечатки следов заметить бы можно. Да еще, как назло, Курослепов ободовые колеса поменял на шинные, мотоциклетные. Вот и ищи тележный след.

Райцентр скрылся из виду, дорога вошла в хвойный сумрачный лес. Чем дальше, тем ухабистей делался путь. Леспромхозовские трактора постарались. «Москвич» с черепашьей скоростью полз по нему, но без остановок. Руки Акаченка ни на мгновенье не оставались без движения, он рулил. Легковая машина явно не рассчитана на такое полотно. Акаченок все-таки упрямо вел ее вперед. Правда, тут уж удовольствия от своего мастерства он не испытывал, не до этого; капельки пота от напряжения выступили на лбу.

Новая развилка обозначилась, опять справа. Акаченок остановился, вышел, направился к устью этой своротной дороги. Присел на корточки. Встал, походил в полунаклоне. Отправился медленно вперед по дороге, по которой они бы продолжали следовать, не задержи своротная.

Акаченок отдалился на полторы сотни шагов, скрылся за густыми лапами ельника. Шатохин стоял около машины, глядел в сторону, куда пропал товарищ, и не знал, оставаться ли ему на месте или нагонять Акаченка.

— Иди сюда, Алексей, — послышалось вскоре.

Акаченка он застал склоненным над крохотной лужицей. Она сохранилась от давней непогоды; закрытая тенью деревьев, в солнечные дни высыхала медленно. По краям ее, словно след затягивающейся, заживающей раны, влажновато блестела глина. На ней, на этой глине, четко проступал след сильно стертой шины.

— Вот-т она! — сказал Акаченок, выпрямляясь.

— Чья только? — сказал Шатохин.

— Курослеповская, — убежденно сказал Акаченок. — Кто на мотоцикле будет ездить на такой лысине? А других телег с шинами я во всей Нежме не знаю. Идем дальше.

— Машину, может, закрыть? — предложил Шатохин.

— Кто ее здесь тронет.

— Смотри. Твоя...

По мрачному, не располагающему к разговору ельнику они неторопливо прошли с километр, обнаружили чуть в стороне от дороги поломанную молодую елочку.

Акаченок обогнал товарища, устремился к елочке. Почти не задержался около, зашагал дальше.

— Ну вот, теперь легче. Напрямую ехали, подлесок мяли. Если прямить так, — он махнул рукой вперед, — четко на смолокурню наткнешься. Сейчас уклон в низину пойдет, ручей будет, а потом опять на повышение. Вот за ручьем сосна и береза начинается. Мы часто на смолокурню в детстве наведывались. Родители запрещали, а все равно ходили. Мать, помню, однажды выстегала за это прутом.