Чтение онлайн

Вынув из внутреннего кармана кителя увеличенный снимок организатора побега, Шатохин пристально всматривался в темные глаза, изучал изгиб тонких губ, высокий лоб. Пытался вникнуть: в сиюминутной горячке, заскочив домой, нацарапал Бердников свое «Расквитаемся» или это уже укоренившиеся озлобление и ненависть.

Нет! Не короткая вспышка гнева — второе, скорее. Торопился. Однако не забыл оставить свой автограф. Чтобы боялись, трепетали при упоминании его имени.

Возможно, в эту самую минуту Бердников находится вблизи от Нежмы, готовится к исполнению своих угроз. Знать бы, где он, проникнуть в его планы. Сколько ни смотри, фотография не подскажет. Шатохин спрятал снимок в карман.

Ходу до Нежмы оставалось полтора часа, когда он связался по рации со Звонаревым. Попросил, если вертолет геологоразведки освободился, пусть экипаж подготовится к полету в Черданск. Справился попутно, какие новости.

Вертолета нет, ответил Звонарев, придется лететь на Ан-2. Относительно новостей, откуда им взяться: всего несколько часов отсутствует Шатохин.

На «аннушке» так на «аннушке». Разница, что приземлятся не в самом поселке, а в трех километрах от него, на лугу около старой пожарной вышки, у домика бывшего метеопоста, где два года назад квартировала команда десантников-пожарных из Коми республики.

— Один полетишь? — спросил начальник райотдела.

— Да, Григорий Александрович.

Хотя до аэропорта от реки пешком всего ничего, их поджидала милицейская машина, когда Белокрылов подруливал к берегу. Такое внимание! Ну да. Он же теперь представитель крайуправления, совсем забыл.

«При чем здесь это, — одернул себя Шатохин, рассердился, — просто не ждет время.» Майор всегда создавал для подчиненных максимум удобств, чтоб дело не останавливалось ни на секунду из-за мелочей. Несладко сейчас Звонареву приходится. Молчит, но надо полагать, теребят его постоянно, требуют отчеты и информацию и местная власть, и краевое УВД. Его, Шатохина, как ни странно, пока не трогали. Возможно, попросту не могли застать на месте...

Машина вырулила прямо на летное поле, к самолету. Пилоты находились в кабине. Через десяток минут Нежма мелькала уже внизу. Шатохин хотел было полюбоваться в иллюминатор позднеосенней тайгой, но хватило его ненадолго. За ночь не прилег, болтанка укачивала, убаюкивала, и он провалился в сон.

Очнулся от толчка. В иллюминаторе в полутора сотнях метров виднелась пожарная вышка, в сторонке — дом метеопоста. Значит, уже в Черданске. Около Черданска.

Летчики мотор не глушили. Первый пилот выбрался из кабины.

— Летим обратно, погода опять портится. Задержимся, можем надолго здесь застрять, — сквозь шум двигателя услышал Шатохин его слова.

— Ладно, — согласно махнул рукой Шатохин. — Счастливого полета.

Сам открыл люк, спрыгнул на землю, отошел подальше от самолета. Люк закрылся, и «аннушка» покатилась по лугу, вздрагивая на неровностях. Оторвалась от земли, поплыла над макушками ельника.

Проводив взглядом самолет, Шатохин направился к дому. Останавливался, нет ли в нем кого-нибудь с тех пор, как покинули его десантники лесоавиаохраны, — неизвестно, но сейчас дом пустовал. Замок висел на двери.

Шатохин задержался у грубо сколоченного столика, вкопанного в землю. Именно за ним, за этим столиком, когда расследовал кражу мехов и явился к десантникам, застал он Тисленко, чинившего сломанную рацию. Неужели два года минуло? Как быстро время летит. Где-то теперь Тисленко кочует? В прошлом году писал из Тюменской области. Все лето там стояла, что называется, великая сушь, и он со своими парашютистами работал чуть ли не в Приполярье. Шатохин закрутился с делами, не ответил, с тех пор писем больше не приходило. Надо бы написать ему в Сыктывкар.

Он стряхнул нахлынувшие непрошенные воспоминания — не им предаваться прилетел сюда — и зашагал прочь от пожарной вышки, от покинутого добротного лиственничного дома метеопоста к поселку.

Со времени последнего приезда Шатохина ничего в Черданске не прибыло и не убавилось и все-таки поселок изменился.

Шатохин не вдруг сообразил, в чем суть этих перемен. Ну да, тогда поселок был почти безлюдным, казался вымершим, а сейчас, пожалуй, все его население было в сборе. По улице сновала ребятня, мелькали взрослые. Кто на крыльце, кто в огороде, кто у калитки. Мужчины и женщины, оставив дела, с нескрываемым любопытством рассматривали Шатохина. К такому вниманию к новому человеку в отдаленных селениях не привыкать. Здоровался со всеми, ему отвечали и продолжали следить: в какой двор войдет. Его бы и в штатском многие здесь узнали, а он был в форме. Тем сильнее приковывало внимание его появление.

У Михеевского дома чуть задержался. Жена заведующего складом-магазином Анна, он сразу узнал ее, мыла крыльцо. Так увлечена своим занятием, по сторонам не глядит, не замечает никого. Окликнуть? Зачем? Не к ней приехал.

А вот и жилье Марии. Штакетниковая ограда, предназначение которой, как и загородки у каждой избы, — чтобы скотина не объедала в палисаднике зелень, — была в прошлый приезд ветхая, во многих местах поломанная. Теперь же штакетник заменен, выкрашен в голубой цвет. Калитка выделялась прочерченной наискосок красной полоской. И сарай, из которого Мария некогда выводила мотоцикл, подновлен, подкрашен. Неужели все сама сделала? Или помог кто? Сама, наверно. Не приучена докучать людям просьбами.

Дверь не на замке, но это еще не означает, что она дома. Уходит — не запирает. Да и есть ли замок у нее? Старался и не мог вспомнить.

Толкнул калитку, вошел во двор.

— Есть хозяева? — кликнул громко.

В ожидании, пока отзовутся, стоял, упершись ладонями в зубцы штакетника.

— Дома она. Почти не выходит, хворает, — послышалось с соседнего двора.

Говорила женщина. Кажется, это Карнаухова. Верно. Даже имя вспомнил — Зинаида. Сын ее по рации сообщил об ограблении склада-магазина.

Смутившись, что не догадалась первым делом поздороваться, женщина запоздало сказала:

— Добрый день.

— Кто это не выходит? — Дверь распахнулась, и в проеме показалась фигурка Марии Ольджигиной. Одета она была в байковое платье, в овчинную душегрейку; на ногах, как в прошлый раз, лосиные ичиги.

Наверно, оттого, что помнил про больные ноги старой охотницы, Шатохин перво-наперво невольно скользнул взглядом по ичигам. Новенькие, вышитые бисером. Те, прежние, были без украшений, для повседневной носки.

Голос у Марии был недовольный, однако при виде Шатохина сразу изменился; улыбка озарила морщинистое темное лицо.

— О, какие гости пожаловали. Алексей, — с искренней радостью произнесла Ольджигина.

Она почти не изменилась за время, которое не виделись. Разве что и без того сухая фигурка девочки-подростка еще более утончилась.

— Входи, — позвала Мария. Повернулась, пошла в избу.

— Как здоровье, Мария? — спросил первым делом Шатохин, войдя в кухню.

— А, маленько, — махнула рукой старая таежница. — Дела нет, пояса плету. Мать учила. Давно.