Чтение онлайн

На чистом, застеленном узорчатой клеенкой столе лежал широкий кожаный недоделанный пояс. Рядом — иглы и нитки, разноцветные квадратики кожи для нашивок-накладок.

— А я к тебе. И опять за помощью. Может, не в лучший час.

— Садись, — показала Мария на табурет, — чай поставлю.

Самовар стоял на печи. Она подняла с пола полешко, нащепала лучину, налила воды в самовар. Делала все так, словно скрытый от глаз недуг не мучил ее. Не знай Шатохин о болезни, подумал бы, что просто медлительна в движениях.

«Неужели никто ей не помогает? Ведь всю жизнь для людей только и прожила».

— В санаторий бы хорошо тебе, Мария, — не утерпел, сказал вслух.

— А, какой санаторий. У нас есть разные очень лечебные ключи. Мне не помогают, — Мария зажгла щепу, раздула огонь в самоваре, села за стол напротив, сдвинула на край ремешок и заготовки к нему.

— Догадываешься, за какой помощью? — спросил Шатохин.

— Слышала, однако, Мишка от вас сбежал. Из-за этого приехал?

— Да, Мария. Без помощи охотников не обойтись. От тебя скрывать не буду. Малокалиберка у него и двухстволка. Патронов запас.

— И это слышала. Говорили, однако, часового он по голове ударил, автомат забрал. Врут?

Шатохин невольно улыбнулся. Вон как слухи переиначивают истинное положение.

— Нет, Мария, никого он не ударял, а оружие свое из дому взял. Озлоблен сильно, бед натворить может непоправимых.

— Плохой человек Мишка. В тюрьме сидел. Опозорил память отца на весь округ.

— Знаешь его?

— Виделись. Подрос, при Лукьяне был. А Лукьяна до сорок первого узнала. Крепкий мужик, охотник. Поди, много лучше меня охотник был. Война началась, он в тайге был, смолу гнал. Там какое радио, кто скажет? В конце лета вернулся, говорит, на фронт иду. Военком не отпускает, пушнину велит добывать, много пушнины. Разрешение оставаться есть. Как называется? Слово громкое шибко, забыла, — посмотрела на Шатохина.

— Бронь, — подсказал он.

— Бронь, — подтвердила Мария. — А он — нас собирали, чтоб пушнину лучше добывали, — у военкома коробок спичек забрал, спичку зажег, угольком крест-накрест прочертил на коробке. Потом на сто шагов отнес коробок, винтовку снял и ударил. Принесли коробок — точно в центре дырка. «Видишь, — военкому говорит, — если всем, кто так стреляет, бронь выйдет, кто немца бить станет?» Военком все равно не пускает. Лукьян тогда не спорил с ним. Сколотил плот, лодку жене, Марфе, оставил для хозяйства, и уплыл на плоту. Девяносто зарубок, даже больше, на винтовке сделал. Дальше из пушки стрелять перевели, не знаю почему... Мишка после войны родился. Сейчас ему сколько лет?

— Тридцать семь.

— Лет пятнадцать, однако, не видела его. Как в район уехали. А охотник-то Мишка в отца добрый стал. Глаз меткий. На зверя нюх. Другой год ушел зверь, а его не касается — с добычей. Паспорта не получил еще, — Мария подняла кверху руку и чуть возвысила голос, — стариков обставил. Водку полюбил — несчастье. Водка людей не любит.

— Ну вот, Мария, ты сказала, в худшие годы без добычи не оставался. Места, значит, знал лучше остальных промысловиков? Свои заветные имел?

— Поди-ка имел.

— Тебе они известны?

Мария на этот раз медлила с ответом. Чуть повернувшись, глядела на загудевший нагревающийся самовар.

— Понимаешь, поблизости от Нежмы охотники места хорошо знают. Белых пятен нет. Если пойдет, в самые свои заповедные, — сказал Шатохин.

— Как не понимать, — неторопливо переводя взгляд с самовара на собеседника, ответила Мария. — О Мишке завел разговор — поняла к чему. Избушки, какие Лукьян любил и в секрете держал, я знаю. Не одну, однако. — Опять надолго замолчала, задумалась. — Но не скажу.

— Как же так, Мария? Как понимать тебя? — от неожиданности Шатохин даже приподнялся.

— Погоди, не горячись, Алексей, — остановила старая таежница. — Скажу, ты пойдешь туда. Обязательно ведь пойдешь?

— Конечно.

— Вдруг он там? Помнишь, говорил про медведя, ни разу его не видел?

— Помню.

— Так он хуже медведя теперь, Мишка Бердников. Ты с ним не сладишь. Он на звук без промашки стреляет. Срежет тебя одним выстрелом наповал. И людей, каких с собой поведешь, погубишь. На зверя охотник нужен.

— Что же ты предлагаешь мне делать?

— Ничего. Поздно, не улетишь уже. И погода к дождю опять, однако. Ноги шибко ноют. Покормлю тебя, чаю попьем и отдыхай. По глазам вижу, устал. Не спишь, так?

— Мало.

— А насчет Мишки не волнуйся. Если здесь скрывается, знать будешь. С мужиками сама поговорю. Нынче же. Ты Михееву помог, он тебе поможет. И Карнаухов. Все охотники. Нельзя оставлять его в тайге.

Такого оборота событий Шатохин не ожидал. Он прилетел в Черданск действовать, если потребуется, то сутки напролет, ему же предлагают отдых. Но спорить бесполезно. Мария мнения своего не переменит, на уступки не пойдет. И потом, если уж пообещала помощь, сделает что надо, лучше, чем он.

— Хорошо. Есть не хочу, попью чаю и спать, — сказал. — Только еще с Нежмой связаться надо. У Карнаухова рация?

— Да.

Он хотел вылететь из охотничьего поселка рано утром, договорился насчет вертолета. Однако не удалось. Неспроста Мария говорила про боль в ногах. Погода менялась, совсем испортилась.

Всю ночь шел дождь и утром тоже: небо сплошь обложено тучами. Главное же — ветрено. «Аннушка» при сильном боковом ветре не полетит. Ветер, почти как гроза, для нее опасен. Вертолет тоже не подымется, пока хоть самую малость не разъяснится.

И в восемь, и в девять, и в десять утра дождь не прекратился.

Нервничал — нужно быть в райцентре, столько дел, время идет, а он прохлаждается, сидит-посиживает в чистенькой, застланной самодельными половиками комнате старой охотницы, смотрит в окно.

Тем более нелепым казалось ему его положение, что Мария рано утром появилась на четверть часа и ушла, объяснив:

— По Мишкиным делам.

Опять рассматривал Почетные грамоты на стене с подписью самого Михаила Ивановича Калинина; портрет молодой Марии в простенькой деревянной рамочке.

Наконец не выдержал, накинул поверх формы дождевичок Марии, вышел из избы. Детвора не носилась, как вчера, по улице, взрослых не видать. Непогодь всех загнала под крыши.

Он потоптался на крыльце: куда податься в поселке, где чуть больше двух десятков домов?

Кроме как к реке, некуда.

По тропе в полыни вышел к пологому берегу. Река шумела, несла стремительный поток. Дно хорошо просматривалось, как и в погожий день, но вода при хмари приобрела темный невзрачный оттенок. Зябко от одного вида такой воды. Осень уже всерьез, глубокая.