Чтение онлайн

– Семён! Ты дурак! Ты кретин просто! – я продолжаю на него орать. Через некоторое время гнев проходит, я беру себя в руки и говорю более спокойно. – Но я все равно очень рада, что ты жив и с тобой все в порядке.

Мы курим все вместе – не проронившая ни слова Оля, я, Семён, после чего мы слышим в прихожей чужой голос.

– К тебе пришел врач, сейчас тебя осмотрят. Давай, поправляйся, - говорю я и хлопаю его по плечу. Я встаю с дивана – при движении в колене начинает неприятно пульсировать. Мне так больно, что на лице невольно все отображается. Семён смотрит на моё колено и кивает:

– Это у тебя из-за меня?

– Да.

– Я у тебя в долгу.

Лучше бы он тогда не говорил эту фразу. Этот долг, который он мне должен, ему некоторое время спустя пришлось отдать, и он принес что мне, что ему немало переживаний… Но тогда я об этом еще не знала. Даже не думала. Я пожимаю плечами и ухожу из комнаты прочь. Оля, Вероника и Алина идут за мной. В дверях мы встречаемся с хорошо знакомой мне медсестрой, у которой я за эти каникулы успела побывать дважды – не далее, чем сегодня утром, и когда сидела с Олей. Она кивает мне как старой знакомой и решительно заходит внутрь.

Все остальные собрались на кухне; мне кажется, что в последнее время я здесь живу. Вчера мы полдня ругались, потом ночью Глеб промывал мне рану, а вот сегодня я, да и все мы, снова застряли на ней. В кухне шумно, все о чем-то разговаривают, делятся последними сигаретами, потом Оля просит парней ребята прогуляться до ближайшего ресторана за углом и купили нам всем поесть и сигарет. Рома с Сашей оборачиваются минут за пять, и надо сказать, что они как раз успели обернуться до непогоды. Небо опять затянуло черным, вдалеке играют знакомые зарницы. Мы начинаем есть и слышим дальние раскаты грома. Раскаты становятся все громче, и во мне селится нехорошее чувство паники и страха. Я списываю это на стресс и голод, и поэтому быстрее впихиваю в себя кусок неаполитанской пиццы. Все уже вроде кажется хорошо, но через десять минут при очередном сильном раскате грома у нас во всем доме гаснет свет. Мурашки так и бегут по всей спине.

– Шикарно! – ворчит Ольга и начинает гневно трясти руками. – Я ненавижу этот «Ручеек», чтоб он сгорел до тла, вот приедем в Москву, я их по судам затаскаю, сволочи! У них тут все поломано, все черте что, пятеро человек умерли за время отдыха! Это нормально вообще! Криминал какой-то! Почему к нам помощь никакая не едет? Почему не едут журналисты, снять репортаж о том, какая тут чернуха творится!

Мы все прилипаем к окнам. Начинается очередной ливень. В кухне ужасно темно, а зажечь что-то хотя бы типа полевой лампы нет возможности. Хорошо, что пока был свет, медсестра успела промыть Семену все его многочисленные царапины, обработать их, и сейчас он более-менее в порядке.

– Да, ребятки, что-то тут совсем грустно становится, - говорит она и на ощупь моет руки. – Ваш друг в полном здравии. Он ударился головой и потерял сознание, у него вывих ноги и пара ушибов, это не смертельно. Отлежится пару дней, и все хорошо будет. Давайте, ребят, берегите себя, мне уже страшно здесь работать, я не могу дозвониться до мужа, чтобы он приехал и забрал меня. Здесь что-то очень нехорошее происходит.

Мы все сдавленно молчим и не знаем, что ей сказать. Каждый был в глубине души с ней полностью согласен, но говорить об этом вслух мы боимся. Алина, правда, поддерживает с ней разговор, и пока медсестра собирает свои вещи, они успевает обсудить все на свете. Наконец, мы прощаемся с приятной докторшей, с которой, как мы надеемся, правда больше не придётся встречаться. При всей её приятности.

Семёна мы решаем оставить в покое, чтобы он выспался и набрался сил. Про Семёна мы благополучно забываем, и вместо него нас сейчас интересует другое: где моя драгоценная сестричка? Наверняка сидит в каком-нибудь баре и напивается, скорбит по любимому парню. Это ей не в укор сказано, конечно, я сама была вчера в таком состоянии, что мне хотелось просто задушить себя и не мучиться. Просто все, что связано со всей этой историей «Мари-Семён-беременность» вызывает во мне чувство сильнейшего раздражения и злости. Сейчас я, как её сестра, должна идти и искать её, успокаивать, говорить, что всё хорошо, что Семёна принесли домой живым, что мать его, они будут вдвоем счастливы, что он её любит, только её, не Олю, не уж тем более меня…

Я бы, честно говоря, сейчас всё отдала, чтобы, например, остаться поговорить с Олей. Мне её намного больше жаль, чем Мари, и мне хочется сейчас поддержать её, а не тупую сестру, на которую мне просто плевать. Хоть пусть полбара там вылакает, мне плевать! Да, именно так! Мне плевать! Не пойду я никуда за ней, она что маленькая? И потом, в такую погоду, я бы наверно даже ради более близкого человека никуда не пошла, у меня при грозе и так всегда начинается дикая паника, а уж после вчерашней ночной прогулки я больше никогда не выйду на улицу в такую погоду. Никогда.

– Эм, может, все-таки поищем Мари? – говорит мне Ника, но я только морщусь на её слова.

– Она что, носок, чтобы её искать? Сама вернётся, когда ей будет нужно, - словно озвучивает мои мысли Оля, которой я сейчас благодарна за такую решительность. Ника лишь пожимает плечами.

Однако Мари нам искать не приходится. Ровно как и не приходится откуда-то её тащить. Сквозь очередной раскат грома мы слышим, что кто-то стучится в нашу дверь. Нам всем почему-то делается нехорошо, потому что мы уже привыкли, что если кто-то к нам приходит, то не всегда приносит собой добрый новости. Мы с ребятами переглядываемся, и я иду открывать дверь, думая, что это наконец-то пришла домой моя дорогая Мари. На пороге стоит Стас. У него за спиной хлыщет ливень и сверкают зарницы. У него на руках – девушка со светлыми волосами, приблизительно такой же комплекции, как я, такого же роста… Меня шатает, и в ногах появляется такая слабость, словно меня больно ударили по коленям… Эта девушка вся в крови. Крови так много, что практически не видно её лица, она залила все тело, руки, ноги, шею… Тем не менее, я уверена, что это Мари. МертваяМари. Её как-то раздавило чем-то тяжёлым… Я не в силах проронить и слова, закричать, заплакать, у меня просто ступор. Паралич. Шок. Слабость в ногах усиливается, пока, наконец, под чей-то отчаянный крик, во время которого до меня наконец доходит, что же случилось, я просто падаю в обморок…

ОЛЬГА

– Госспади! – я слышу собственный голос, после чего Эмма падает прямо на меня. Я успеваю сгруппироваться, чтобы её поймать, но кто-то из мальчиков оказывается быстрее меня и берет её на руки. У меня перед глазами все напрочь расплылось, и я не вижу ровным счетом ничего. К горлу подкатывает комок; через мгновение меня тошнит, и появляется ощущение, что и я сейчас, как Эм, просто свалюсь… Я не могу… Не могу смотреть туда, не могу смотреть на неё… Мне кажется, что я сейчас отключусь, но сильный запах крови меня словно отрезвляет, и заставляет вернуться к жизни, но мне так хочется… в такую реальность.

– Уведите девушек! – словно сквозь вату раздается чей-то голос. – Быстро все наверх! Зовите врача! Быстро! Быстро! Делайте, как я сказал!

Вокруг меня сеется паника. Все орут, галдят, спорят, Рома, Глеб и Олег говорят одновременно, Ника плачет, Саша матерится, а за окном тем временем продолжает бушевать непогода. У меня совершенно не работает голова, совершенно отключены мозги, я просто на грани того, чтобы не взять что-нибудь потяжелее и не разбить всем головы, а потом и себе, но я беру себя в руки и словно не своим голосом говорю:

– Что значит, нас наверх? Мы остаёмся… Мы здесь. Я здесь. Всем… без паники, - во рту привкус рвоты, и когда язык соприкасается с нёбом, мне хочется проблеваться еще раз. Мой голос тонет в общем потоке звуков, и меня никто не слушает. Почему-то сейчас меня это злит, я набираю полную грудь воздуха и громко ору на весь первый этаж этого проклятого дома: – Заткнулись всё немедленно!

Все замирают, и смотрят на меня, словно сейчас я мигом разрулю все проблемы, и скажу всем, что делать. В кухне повисла щемящая тишина, и все слышат очередной раскат грома. Стараясь не упасть в этой кромешной темноте, я иду к раковине, на полную включаю холодную воду и делаю несколько огромным глотков. У меня сразу же начинает болеть горло, и я кашляю.