Чтение онлайн

На следующий день мы наблюдали, как Басаев обращался к местным старейшинам (notables) Ведено, убеждая их не позволить опирающемуся на Россию Завгаеву провести выборы на этой территории. Этот эпизод продемонстрировал проницательность и самообладание Басаева, а заодно и действие различных культурных барьеров, запрещающих убийство чеченцев самими чеченцами, поскольку на площадке, где проходил этот разговор, было несколько человек из бывших советских функционеров, скрытно пытавшихся балансировать между сепаратистами и поддерживаемыми Россией представителями власти. Они были одеты в поношенные мешковатые костюмы и каракулевые папахи и неохотно передвигались, как дожившие до преклонных лет школьники в ожидании наказания. Но вместо того чтобы критиковать их или прямо им угрожать, Басаев лишь задержался на одном из них – недавно назначенном начальнике милиции, новом человеке в этом месте. Хотя и в его отношении Басаев тоже использовал не угрозы, а скорее оружие общественного порицания:

Обратив милиционера в дрожащую, чуть ли не плачущую развалину, Басаев обратился к другим присутствовавшим уважаемым людям. Причем (на что указывали его – хотя и практически голословные – заявления о мирном вытеснении российской армии) вместо использования резкой националистической риторики Басаев подчеркивал, что его люди в Ведено не ищут проблем с русскими. Он сказал, что они не участвовали в недавнем захвате трех российских солдат на противоположной стороне фронта, заставившем армию сделать несколько артиллерийских ударов по селу. По словам Басаева, в действительности он собирался объяснить российскому командиру, что произошло, когда федералы открыли огонь.

Не имею понятия, было ли что-либо из сказанного им правдой, но реальным смыслом всего этого была не правда или что-то другое сказанное Басаевым этим людям, а тот факт, что он вообще потрудился обратиться к ним. Будь это какая-то другая война, такие люди, как Басаев, попросту бы убили бывших советских чиновников в их постелях, а затем уничтожили бы их семьи. Но, конечно, нельзя сказать, чтобы угроза насилия совсем отсутствовала, и оно наверняка – хотя и в меру – было бы применено, если бы кто-то действительно был настолько безумен, чтобы провести в Ведено выборы.

Роберт Грейвс [26] как-то написал, что посещение бывшей нейтральной территории на Сомме после Первой мировой войны и сравнение увиденного там с его воспоминаниями о сражениях в этих местах напоминало созерцание истинного размера дырки в зубе в сопоставлении с тем, как ее ощущает ваш язык9. Такое же ощущение было и у меня в Грозном, но в обратном порядке во времени, поскольку я несколько раз посещал Грозный в мирное время, еще до того, как увидел его разрушенным войной.

Именно такое ощущение было у меня, например, на небольшой круглой площади Минутка, окруженной невзрачными девятиэтажками с кафе и продуктовым магазином (гастрономом). Площадь находилась наверху пологого холма, от которого главная улица Грозного, проспект Авторханова [27] (ранее, конечно, носивший имя Ленина), спускалась к реке Сунже, главной площади и центру города, находившимся примерно в миле.

Минутка находится в самом начале магистралей, ведущих из Грозного на восток и юг. В предшествующие визиты я, должно быть, проезжал через нее буквально десятки раз, даже не замечая этого места или не спрашивая о его названии. Но в январе 1995 года оно оказалось наиболее значимым: когда российские войска находились в центре города и атаковали зоны вокруг президентского дворца, Минутка стала тем пунктом, откуда выступали чеченские силы, направлявшиеся на передовую, местом встречи горожан, искавших родственников или пытавшихся выбраться из города, точкой распределения пищи и лекарств, зоной сбора журналистов. Оглядываясь назад, надо признать, что с нашей стороны, конечно же, было безумием собираться на столь заметном месте во время бомбардировок, и тот факт, что нас не разнесло на куски шесть раз подряд, свидетельствует о некомпетентности российских военно-воздушных сил и артиллерии (хотя в конечном итоге они снова и снова били по площади, уничтожая там очень много людей).

Из-за ничем не выдающейся массовой современной архитектуры Минутки и всего города в целом площадь сначала казалась неподходящим фоном для развернувшегося там чеченского национального эпоса. Хотя в январе 1995 года вид площади был довольно драматическим, особенно ночью, когда из разорванных на части труб вырывался горящий газ, мрачно освещая всю картину, а боевики, горожане, бродячие собаки и кошки, журналисты и странные бездомные бродяги или наркоманы – все толпились как можно ближе к пламени, чтобы справиться с сыростью и ледяным ознобом. До войны я иногда гадал – разумеется, ошибочно, – мог ли Грозный обветшать еще больше: между январем 1992 года, когда я впервые там побывал, и ноябрем 1994 года нарастание разрухи было особенно заметно, как и постепенный коллапс большинства муниципальных служб, поскольку дудаевское правительство перестало им платить. Дороги разбивались, скапливались огромные кучи мусора, телефонная система пришла в негодность – это было предвестие конца знакомой нам современной эпохи.

Грозный ведь в конечном итоге не был маленьким недоделанным провинциальным поселком третьего мира – это был крупный промышленный город, второй по значимости нефтеперерабатывающий центр в самой крупной нефтедобывающей стране, которая прежде была еще и второй по значимости в мире индустриальной державой. Нефтеперерабатывающие заводы вокруг Грозного сами по себе были целыми городами, растянувшимися на десятки квадратных миль. В самом начале бомбардировок, в декабре 1994 года, мы с несколькими коллегами отправились посмотреть на то место, где на один из этих заводов упала бомба, – ив конце концов совершенно заблудились, настолько безнадежно, как будто мы бродили в стальных джунглях.

Но это никоим образом не было простой деградацией в сторону варварства, ведь, хотя, с одной стороны, творения советского государства разваливались, с другой стороны, Грозный при Дудаеве отличался такой оживленностью торговли, какой не было ни в одном другом месте в провинциальной России. И даже если большая часть этой деятельности была криминальной, это был организованный криминал, сформированный и регулируемый традицией, а не просто бандитизм, хотя всё это происходило на фоне процесса скрытого вооружения населения Чечни, который приобрел такой размах, что самые дерзкие мечты Национальной стрелковой ассоциации США [28] оказались бы мелочью. На разбитых улицах разместился великолепный парк дорогих западных автомобилей, и поскольку этим машинам сильно доставалось от дорожных рытвин, а водили их без должного уважения к их нежным западным чувствам, бизнес по авторемонту стал одним из самых масштабных в городе.

Все эти стороны жизни Грозного сходились воедино на его рынке. В нём, возможно, не было ничего примечательного в сравнении с другими большими базарами прошлого: ни архитектурного величия, ни экзотических пряностей или ковров – просто обычная советская улица с административными и жилыми зданиями, уставленная грубо сколоченными прилавками, с морем грязи и гниющего мусора. Количество продававшихся товаров было огромным, но их ассортимент был не очень велик. Преобладали обычные для Кавказа и Южной России продукты: громадные связки местных фруктов и овощей, колбасы и копченые куры, фруктовые соусы и острая маринованная морковь, а также масса недорогих импортных товаров, главным образом с Ближнего Востока – турецкое пиво и джинсы, парфюмерия из стран Персидского залива, детские мягкие игрушки из Пакистана, а также, кажется, бесконечный ряд дешевых мужских средств для бритья и сомнительно выглядящего алкоголя наподобие «шотландского» виски с пугающим названием «Черный Вилли».

Ночью, поскольку уличные фонари давно не работали, базар освещался грудами горящего мусора. Их колеблющееся пламя наполняло всю сцену экзотикой и романтикой: я представлял себе варваров, ставших лагерем посреди обрушающейся архитектуры римского провинциального города где-то посреди Темных веков. Пахло всё это, конечно, менее романтично, – но тут, учитывая мой предшествующий афганский опыт, я бы сказал, что романтика варварского бытия в западной литературе всегда преувеличивалась.

В любом случае это был очень примечательный рынок для России, хотя бы потому, что последняя принципиально пыталась его закрыть на протяжении нескольких лет – совершенно безуспешно. Настолько большим и оживленным он был потому, что при Дудаеве аэропорт Грозного фактически функционировал как свободное «окно» для въезда в Россию без российской таможни и пограничников, что бы они из себя ни представляли. Так или иначе, до ноября 1994 года Россия не предпринимала мер по закрытию аэропорта, пока благодаря коррупции в рядах российской армии и милиции после уплаты неофициальных поборов товары оттуда растекались по России, а обратно на базар в Грозный шли товары из России.