Чечня: Трагедия Российской мощи. Первая чеченская война
Шрифт:
В действительности этот рынок был олицетворением слабости сегодняшнего российского государства и довольно угрожающих сил чеченского общества. Это особенно было заметно в самом дальнем от правительственного квартала конце рынка. На этой улице, нелепо названной именем Розы Люксембург^ в честь погибшей предводительницы германских коммунистов, находился единственный на территории бывшего Советского Союза совершенно открытый рынок оружия. На этой мостовой рядом с главным почтамтом Грозного становились прекрасно понятны весь масштаб коллапса Советской армии и те опасности, которые он представляет для всего мира, – здесь продавалось всё, от обычных гранат до высокоточных снайперских винтовок, причем всё это было советского производства, по большей части – из арсеналов российской армии, и большинство этого оружия фактически будет предназначено для убийства российских солдат. Оружие просто лежало на столах прямо на улице, а когда шел дождь, его накрывали пластиковыми пакетами или клеенкой. Рядом с оружейным рынком находился кусок тротуара, где ежедневно десятки тысяч долларов наваривали валютные менялы. Был ли это готовый рецепт для чрезвычайной ситуации? Отнюдь – это, возможно, было самое безопасное место во всём Грозном.
Ведь несмотря на то, что для западного глаза этот базар казался хаотичным и беспорядочным, это был не хаос, а анархия, отсутствие руководства, а не порядка. Лавочники, продавцы оружия и валютчики сами по собственной воле объединялись, чтобы предотвращать воровство, а равно и для того, чтобы упорядочить (или, если хотите, подтасовать) цены на свои товары. В декабре 1994 года, незадолго до окончания этого периода существования Грозного, я разговаривал с русским по имени Саша, который продавал странный набор вещей – частью привезенный из России, частью купленный во время торговой поездки в Стамбул:
«Я русский, но тут никто не причиняет мне беспокойства. Мне в самом деле нравится работать здесь, и я предпочитаю это место России – люди тут поприличнее. Например, здесь, на рынке, у чеченцев есть правила, и, пока ты их соблюдаешь и платишь то, что положено, ты можешь рассчитывать, что твои соседи защитят тебя вне зависимости от [29] национальности. Чеченцы очень строго относятся к этим вещам, когда хотят, чтобы так было. Вчера, например, чеченец хотел утащить бочку меда у русского торговца, и ты бы видел, как ему всыпали все вокруг!»
29
В 2015 году грозненская улица Розы Люксембург была названа именем погибшего во время теракта на День Грозного 23-летнего полицейского Хамзата Орзамиева. Расположена параллельно центральному проспекту Победы (В. Путина).
Плотная, весело выглядящая чеченская женщина по имени Мериам, продававшая сухие супы польского производства с американскими этикетками, сказала мне:
«Мы продолжаем работать здесь, потому что мы не боимся бомбежек, и нам в любом случае приходится здесь жить. Когда Россия три года назад перестала нам платить, базар стал огромным, просто потому что людям нужно было что-то продавать и покупать, чтобы выжить. Власти думали, что они заставят нас голодать, но мы сами умные и умеем упорно работать. Мы выжили. Но, знаешь, не только чеченцы сильные… Раньше здесь была администрация, которая управляла базаром, но теперь мы это делаем сами и поддерживаем хороший порядок, как видишь».
Ее сосед, русский по имени Руслан, кивнул и сказал: «Мы, русские торговцы, не имели проблем с чеченцами ни разу. Но если сюда придет российская армия, она разграбит это место полностью, до последней сигареты. Им будет всё равно, кто тут русский, а кто чеченец. Нам всем придется убраться отсюда чертовски быстро».
22 декабря 1994 года, когда российская бомбежка усилилась и уже погибли десятки мирных жителей, я снова побывал на сильно уменьшившемся базаре. Одна из немногих оставшихся там старух продала мне дюжину яиц, которые я унес в своей каске, и дала бесплатно кусок хлеба – возможно, потому что я к тому времени выглядел так же изможденно, как и она: «Ты гость, а сейчас тяжелые времена». В нескольких шагах поодаль чеченские мужчины отчаянно пытались купить или обменять последнее, что осталось на оружейном рынке. Один из них, назвавший себя Ахмедом, принес ручной противотанковый гранатомет, который он пытался обменять на четыре Калашникова. Он довольно печально сказал, что этот РПГ, к которому он явно был страстно привязан, он приобрел, когда российская армия ушла из Чечни в 1992 году: «Я держал его как раз для такого момента, как сейчас. Но видишь, теперь все мои братья хотят воевать. У них у всех есть пистолеты, но только у двоих есть автоматы. Так что мне сказали, что я должен расстаться с этой штукой, чтобы мы могли воевать вместе. Но, смотри-ка, все автоматы разошлись. Сегодня каждый чеченец хочет воевать».
Центральный базар прекратил работу ближе к концу декабря, а в январе стал сценой одного из самых жестоких сражений в ходе войны, когда русские пытались прорваться сквозь него, чтобы атаковать «президентский дворец». В феврале 1995 года, когда я вернулся в Грозный, базар напоминал лужу вязкой грязи, наполовину наполненную какими-то обломками и окруженную зазубренными и почерневшими руинами. Но в южных пригородах небольшие рынки продолжали работать почти всё время боевых действий – свидетельство того факта, что чеченские женщины в самом деле были такими же стойкими, как и мужчины. Ближе к концу предшествующего месяца я побывал на уличном рынке в Черноречье, южном пригороде Грозного, всё еще занятом силами сепаратистов. Там я познакомился с 49-летней чеченской женщиной Асей, у которой раньше был ларек на центральном рынке Грозного, но ей пришлось бежать с машиной замороженных кур и женских туфлей российского производства, которые она теперь деловито продавала. Она сообщила, что на рынке уже были убиты несколько человек, как продавцов, так и покупателей.
«Я уже месяц как беженка, – сказала она. – Мою квартиру в Грозном разбомбили, и я теперь живу у родственников в Гойты, к югу отсюда, – но я не могу жить за их счет, мне самой надо работать, чтобы самой кормить своих детей. Все остальные думают так же. Нас живет в Гойты 25 человек в одной комнате, но мы не говорим о том, чтобы сдаться. Российская армия никогда нас не разобьет. Хоть я и потеряла всё, я тебя уверяю в этом»10.
Но в действительности она, конечно же, потеряла не всё: у нее оставались обширная семья, деловая хватка, способность к усердной работе – и ее куры. Когда я вернулся в Грозный в мае 1995 года, уличные рынки опять функционировали во многих частях разбитого и занятого армией города. Они напоминали мне высокую весеннюю траву, которая уже проросла на пустыре вокруг центральной площади, эти дерзкие, переплетающиеся побеги живой зелени, пробивающиеся сквозь обрубки уничтоженных деревьев и закрывающие серые и коричневые обломки, которые стояли там, где страдали и умирали тысячи людей – впечатляющий и почти пугающий знак достоинства природы посреди хрупкости трудов цивилизации, а фактически – и самого человека11.
Бомбардировка Грозного
Худшим опытом Чеченской войны для меня была декабрьская бомбардировка, пусть даже она оказалась гораздо более спорадической и менее интенсивной, чем сочетание ударов с воздуха и артобстрела, сопровождавших наземный штурм. Это в самом деле была одна из самых мощных бомбардировок на протяжении последних десятилетий – значительная часть артиллерии бывшего советского колосса выплеснула свой огонь на территорию площадью несколько квадратных миль. Коллеги, побывавшие в Бейруте и Сараево, говорили, что бомбардировка Грозного затмевала сражения за эти города.
Возможно, ощущение от этой бомбежки было еще тяжелее как раз потому, что она была слишком спорадической и случайной. Другая причина заключалась в том, что бомбы падали на город, который всё еще не подвергся наземному удару и поэтому имел нормальный вид, а кроме того, очевидной целью бомбежки были убийство и запугивание гражданского населения. Возможно, она оказала на меня такое воздействие еще и потому, что среди первых ее жертв была моя знакомая Синтия Элбаум, молодой американский фотограф, для которой это была первая война. Ее убило, когда бомбы упали на перекресток, по которому прошедшей ночью уже был нанесен удар, и мы отправились туда, чтобы осмотреть повреждения.
Но прежде всего было ощущение, что с неба атаковала огромная железная рука, сокрушая наугад и разрывая на части ни в чём не повинных людей, когда они лежали в своих постелях или отчаянно искали пищу, причем рядом с ними находились их мужья и дети, что в моем восприятии придавало бомбежке особенный кошмар, в котором сошлись воедино моральный шок и мой собственный ужас. Каждое утро, просыпаясь, мы обнаруживали, что злобный великан отгрыз еще один кусок от знакомых улиц, оставив черную дыру в прежде нетронутых рядах домов, в их лишенных конечностей, оскорбительно искореженных телах, одетых в остатки пижам и ночных тапочек. В длинных промежутках между воздушными ударами стояла глубокая тишина, снег глушил любой звук на пустынных улицах. В эти дни Грозный часто напоминал город, пораженный не войной, а чумой.
В январе, в отличие от декабря, самолеты переключились на наземные атаки. Одно лишь количество самолетов казалось невероятным и ужасало. В моросящей мгле грозненского января, которая становилась еще хуже из-за толстых клубов дыма от горящего города и нефтеперерабатывающих заводов, эта картина напоминала дно серого мутного моря, в котором можно было наблюдать стаи огромных серых акул, круживших и нырявших у вас над головой, то появляясь из серых облаков, то исчезая в них. Иногда казалось даже, что они движутся медленно и молчаливо. Как-то раз я наблюдал за боем в центре города с восьмого этажа разбитой многоэтажки, и могу поклясться, что один из самолетов пролетел прямо на уровне моего окна, и я отчетливо увидел его пилота.