Чечня: Трагедия Российской мощи. Первая чеченская война
Шрифт:
Весь центр вокруг президентского дворца также был сплошным полем зазубренных руин (сегодня это главным образом просто ровная площадка, поскольку большая часть руин была снесена российскими военными в 1995–1996 годах). На этой территории разрушение было полностью сопоставимо с картинами Сталинграда в 1943 году, Берлина в 1945-м и Хюэ в 1968-м. В других местах, в расползающихся пригородах, которые протянулись во все стороны от города, разрушение было более спорадическим. Но по всему центру города то тут, то там я обнаруживал во дворах многоэтажек – где-то одну, где-то две, а где-то и несколько – свежие могилы тех, кто был убит или, как в случае со стариками и больными, просто умер от холода, голода и истощения в подвалах, где прятались люди.
Почти повсеместно обнаруживались следы грабежа и вандализма, в некоторых случаях – со стороны чеченских боевиков либо вооруженных грабителей, выдававших себя за них, но в подавляющем большинстве – со стороны российских солдат. Мне показали буквально десятки домов и квартир, двери которых расстреливали из автоматов, после чего их обстановка либо исчезала, либо разрушалась в экстазе уничтожения, вместе со всем остальным, что можно было сломать. Дважды я видел квартиры, превращенные в отхожие места. Во время боев эти разрушения были исключительно беспричинными, но к моменту моего возвращения они происходили главным образом в рамках облав в поисках оружия.
Также были многочисленные случаи преследования чеченских мирных жителей. Это, как и грабежи, воздействовало на всех чеченцев, вне зависимости от их политических пристрастий, а также и на немалое число их русских соседей. Наш хозяин в Грозном, строитель по имени Муса (родственник бывшего антидудаевского мэра Грозного Бислана Гантамирова и сторонник опиравшегося на русских Временного совета) заявил:
«Здесь ни ночи не проходит без того, чтобы какой-нибудь дом не был разграблен или подожжен. Выстрелы, которые ты слышишь, – это не бой, это русские стреляют по дверям… Им плевать, кто там за Дудаева, а кто против, если ты чеченец. Ты показываешь им пропуск от Временного совета, но тебе говорят: мы тебя заставим его съесть, и иногда они это даже делают, смешав пропуск с водкой. Из-за этого они не всегда принимают во внимание даже собственные пропуска… Они разрушили мой дом, и нет смысла ремонтировать его, потому что они разрушат его снова… Теперь обычным чеченцам, как я, которые хотят только мира, приходится бояться всех – и дудаевских моджахедов, и российскую армию».
Муса и другие описывали многочисленные случаи беспорядочной стрельбы; от разных людей я слышал о привычке, распространенной у солдат: подбрасывать обойму патронов в карман человеку, которого они разыскивали, затем «находить» ее, объявлять его «террористом» и убивать его на месте. Но женщин, как правило, щадили, что было несколько необычно для этого типа войны. (Общая оценка военных жестокостей со стороны российских солдат будет дана в третьей главе.)
Настроение обычного русского населения было неоднозначным. Многие сами пострадали – и от бомбежек, и от грабежей, но при этом было и определенное мрачное удовлетворение от бедствий чеченцев после того, что они сами проделывали с русскими на протяжении предыдущих трех лет. Я разговаривал с восьмилетней русской девочкой по имени Аня, которая вместе со своим отцом и двумя еще меньшими братьями пришла поживиться тем, что осталось от фабрики, где делали варенья и консервы. (Я думал, что в Грозном липнет обычная грязь, пока не обнаружил, что она стала такой после того, как смешалась с большим количеством яблочного пюре и консервированных слив. Через это болото брели чеченские и русские мирные жители, отчаянно наполняя свои бутылки и кувшины.) Глядя на меня своими маленькими, но уже умудренными опытом глазами, как у изможденного эльфа, девочка сказала мне:
«Мы видели всю войну, но теперь говорят, что худшее позади. Что было хуже? Когда мы видели, как чеченцы поставили русского танкиста к стене и расстреляли его… и когда русские солдаты избивали чеченцев. Мы всегда боялись чеченцев, сколько я себя помню, но теперь боятся сами чеченцы… Рада ли я? Ну, есть хорошие и плохие чеченцы. Плохие привыкли обзывать нас на улицах и угрожать нам. Теперь хорошо, что придет русская армия, они наведут порядок».
Это можно было бы назвать наивным русским взглядом на вещи, но отец детей, Николай Федорович, подойдя и став рядом со мной, сообщил:
«Конечно, я рад освобождению от Дудаева, но это не значит, что всё хорошо. Посмотри вокруг: город разрушен, нет работы, нечего есть. Армия всё обещает, что поможет мирным жителям, но они заставляют вас ждать и ждать, а потом ничего вам не дают. Что можно ожидать от такого правительства, как у Ельцина? Это воры в большинстве своем».
Что касается самой российской армии, то свидетельства деморализации в российских призывных частях – как армейских, так и внутренних войск, – были всеобщими и подавляющими. Даже не пытаясь отрицать это, офицеры, с которыми я встречался, открыто обсуждали это, украшая свои реплики черным юмором. На одной базе в северной части Грозного некий пьяный майор внутренних войск в окружении еще более пьяных казаков-добровольцев (портрет неоказачества будет дан в шестой главе) положил руки на плечи двух своих сконфуженных солдат, бледных, щуплых созданий, выглядевших лет на шестнадцать, и произнес, икая: «Посмотри на этих парней. Они не просили приводить их сюда. Знаешь, сколько им платят в месяц? Двадцать тысяч рублей – это сколько, пять долларов? Ты будешь рисковать жизнью за пять долларов в месяц? Ты, вообще, что-то будешь делать за пять долларов в месяц?»
На российском посту за селом Самашки майор ОМОНа (военизированной полиции) показал на кучу банок с тушенкой, предназначенных для армии, и заявил: «Мы это не едим – это подходит только для собак», – в этот момент один из его солдат встал на четвереньки и начал гавкать. В самом деле, омоновцы – все профессиональные бойцы, не призывники, а по определению «элитное» подразделение – выглядели более ухоженно, чем большая часть российских солдат, но и они не делали секрета из ненависти к войне. Стоя перед шеренгой своих людей, этот майор сказал:
«Единственная правильная вещь, которую мы можем тут сделать, – это вернуться домой, а еще лучше, если так называемое Временное правительство тоже уберется отсюда. Нам надо было дать чеченцам уйти три года назад, чтобы они сами разбирались между собой. Если мы уйдем, 90 процентов людей тут сложит оружие и пойдет по домам, а если остальные захотят и дальше убивать друг друга – ну, значит, это их дело».
Но затем майор произнес слова, которые предвосхищали те массовые убийства, совершенные российскими войсками, когда они будут штурмовать Самашки два месяца спустя (причем в этих словах, конечно, слышится отзвук бесконечного числа подобных утверждений в истории партизанских войн):
«Мы постоянно ведем переговоры с местными жителями, чтобы они попытались заставить боевиков уйти. Мы не хотим бомбить это село. Но боевики не хотят уходить, они постоянно стреляют в нас, и мы не знаем, кто они. Сейчас вы видите пару мирных жителей, которые едут на машине или работают в поле, а в следующую минуту – бабах, и ты убит пулей в спину… Худший момент здесь был, когда “скорая помощь” привезла трех армейских солдат, которые попали в засаду и были убиты в Самашках. Одного из них буквально разорвало на части, как будто это сделали намеренно»13.
Мирные чеченцы рассказывали мне, что внутренние войска, или по крайней мере их регулярные части, были более дисциплинированными и не столь бесконтрольно жестокими, как армейские призывники, – хотя отчасти причиной этого могло быть то обстоятельство, что они не участвовали в самых худших боях в январе и поэтому не понесли такие тяжелые потери. Вот слова Асланбека Эльмаханова, еще одного родственника Гантамирова и противника Дудаева:
«Слава богу, войска заменили. Хуже всего после того, как пришли русские, было, когда город был занят военными. Армейские подразделения, которые сражались, были особенно дикими – истеричные, запуганные, пьяные, они будут убивать вообще без причины. Эти солдаты внутренних войск старше и более ответственные».
Мое собственное знакомство с элитой МВД, подразделением спецназа под названием СОБР (специальный отряд быстрого реагирования), было одним из самых ужасающих эпизодов в моей жизни. Но в то же время, возможно, их относительная сдержанность и дисциплина, на самом деле, спасли мою жизнь и жизни моих коллег, а наше дальнейшее знакомство оказалось очень интересным, так что я не жалуюсь. Если у российского МВД есть элитные части – если они вообще есть в сегодняшней России, – то это именно СОБР. Но мой опыт, связанный с этими людьми, позволяет предположить, что, хотя они, вероятно, станут ударными частями в определенных обстоятельствах, например, в случае нападения на Россию, сейчас они никак не соответствуют стоящей перед ними задаче.