Чтение онлайн

Стойкость чеченских боевиков под этим давлением (перед лицом как психологического воздействия, так и физической опасности) на протяжении беспрерывных недель оставляла глубокое впечатление. Что же касается защитников Бамута, села у подножия Кавказских гор, оборонявшихся на протяжении пятнадцати месяцев под бомбежками, на которые они не могли ответить, то благодаря своим действиям они становятся в один ряд с великими эпическими защитниками в истории, вместе с теми, кто оборонял Верден и Масаду.

Многие мужчины из гражданского населения, которым ничего не оставалось делать, кроме как сидеть в безделье под бомбежками, в эти ужасные недели начали пить. В этом контексте контраст между мужчинами и женщинами был довольно разительным. Он стал особенно заметен, когда в течение января я несколько раз посещал один подвал на улице Пионерской, 87, в полумиле от центральной площади, где нашли убежище остававшиеся обитатели окрестных многоэтажек. Большинство этих зданий уже лежало в руинах, а в следующие несколько недель их уничтожили в некоторых случаях буквально до одних лестничных клеток, с причудливыми кусками камней, цеплявшимися на них, как разорванное в клочья белье на обвисшей веревке.

Наша первая встреча состоялась, когда я помогал этим людям перетащить оставшиеся койки из обломков близлежащей поликлиники на главном проспекте. Мужчины, и русские, и чеченцы, все как один к 11 утра были пьяны и демонстрировали это. Женщины, напротив, были тихими и исполненными чувства собственного достоинства – возможно, потому, что им было чем заняться: они наводили в подвале какое-то подобие порядка, расставляя кровати рядами и заправляя постели; кроме того, они также были заняты присмотром за детьми, скрывая собственный страх, чтобы сами дети не боялись.

Некоторые из женщин жаловались на мародеров – как сепаратистов, так и просто бандитов, грабивших покинутые квартиры, особенно принадлежавшие русским. Но вот что сказала мне одна женщина, бухгалтер Неля Богданова: «У нас нет с этим проблем, потому что чеченские ребята из семей наших соседей охраняют эти кварталы, а мародеры не хотят воевать с другими чеченцами. Наша проблема – это наш народ, российская армия, – добавила она с кривой усмешкой. – Еще несколько дней этой бомбежки, и тут уже нечего будет грабить». Неподалеку, являя удивительное торжество надежды над опытом, человек по имени Михаил Гречко, родственник знаменитого маршала, прибивал доски поверх разбитой двери своей квартиры, сорванной взрывом бомбы: «Да, я понимаю, что вряд ли от этого будет толк, но я просто не могу оставить дверь открытой для всех».

Все они: и русские, и чеченцы – были полны ненависти к российским властям, но многие из них крайне враждебно относились и к Дудаеву. Ваха Саидов – бывший директор завода, то есть человек из советской элиты, – сказал под одобрительный шепот тех, кто был вокруг:

Эти люди не были боевиками, но и среди боевиков я встречал многих, кто был настроен по отношению к Дудаеву так же, хотя обычно и без упора на компромисс с Россией, против которого после начала войны выступило большинство из них (хотя до войны во многих случаях было наоборот).

Но чеченское гражданское население, которое было против Дудаева, по крайней мере могло еще страдать и умирать в этой войне с каким-то ощущением смысла и цели, чувствуя свою причастность к национальной традиции страдания и сопротивления и к национальному движению за свободу, хотя те, кто всегда предупреждал относительно политики Дудаева, ощущали всё это с горькой улыбкой на губах, как показывали некоторые из моих бесед с ними.

С этой точки зрения, положение русского населения в Грозном, особенно пенсионеров, было совершенно жалким. Во время чеченской национальной революции 1991 года почти половину населения Грозного всё еще составляли русские, но на протяжении следующих трех лет примерно две трети из них, по имеющимся оценкам, уехали. Из тех, кто остался, некоторые установили те или иные личные связи с чеченским обществом – в Грозном было необычайное число молодых русских девушек, предположительно, бывших содержанками у богатых чеченцев, поскольку в своем круге сексуальные отношения у чеченцев как правоверных мусульман очень ограничены. Но гораздо больше было одиноких пенсионеров, не имевших ни денег, ни родственников, которые могли бы их принять или действительно приняли бы их в России, и эти люди попросту оказались в Чечне, как в ловушке. А когда разразилась война, они попали в двойную ловушку. С началом бомбежки большинство чеченцев в Грозном оказались в состоянии найти родственников, у которых можно было остановиться в сельской местности или небольших городках. У русских же такой возможности не было, и у них не оказалось иного выхода, кроме как остаться в Грозном, ютясь по подвалам, когда их дома разносило на куски у них над головами. В этих обстоятельствах не было и не могло быть никакой надежной статистики, но, судя по свидетельствам моей записной книжки во время бомбежек декабря 1994 года и отдельным сообщениям моих коллег, похоже, нет сомнения, что большинство гражданских лиц, погибших под бомбежками в Грозном, были этнические русские, а среди них особенно велика была доля пенсионеров.

Вновь и вновь и я, и мои коллеги слышали слова наподобие тех, что произнесла морозным утром 21 декабря пожилая русская вдова Лидия Мукашенко, чью квартиру только что уничтожила бомба, когда она пряталась в подвале. Стоя среди руин в пальто, накинутом поверх ночной рубашки, с вздувшимися венами на ногах и босыми, опухшими, посиневшими на снегу ступнями в тапочках, она стенала:

Очевидность того, что свои же войска сделали русским старухам, была одним из тех факторов, которые подрывали волю российских солдат сражаться в Чечне. В то время я писал, что «когда информация о том, что произошло с русскими в Грозном, достигнет обычных русских в России, Ельцину придется объясняться в своих преступлениях перед российским народом». Под влиянием сцен наподобие описанной и масштабного унижения, которое терпела российская армия, по возвращению в Москву я написал редакционную статью под заголовком «Будьте готовы к падению Ельцина»12, где предположил, что по всем перечисленным причинам Ельцин был обречен и не мог, возможно, ни выиграть будущие выборы, ни положиться на силовые структуры, которые он столь явно предал.

Но этого не произошло, и само то обстоятельство, что русские фактически простили Ельцину случившееся, многое говорит об апатии и цинизме большей части сегодняшнего российского электората, равно как и демонстрирует его страх перед коммунистами и беспорядком.

Когда я вернулся в Грозный в середине февраля 1995 года, большая часть города уже была занята российской армией, хотя в южном пригороде Черноречье продолжались бои. Как я писал тогда в моей записной книжке, «разрушенный город под ледяным дождем напоминал разворошенный сырой муравейник с одичавшими, лишенными вожака муравьями, суетливо бегущими в разных направлениях, унося добычу». Повсюду были люди, которые везли или тащили узлы с пожитками – как беженцы, пытавшиеся выбраться из города, так и те, кто возвращался в отчаянной попытке найти своих родственников или защитить свои дома. На грязных, разорванных в клочья дорогах рычали российские бронетранспортеры, подобно гигантским серым мокрицам, покрытым детенышами – их пехотными экипажами. Когда они проезжали мимо, чеченцы опускали очи долу. Как сказал один из них, «во время боев в городе, когда люди на БТРах видели кого-то на улицах, они стреляли в них, как будто это была охота. Теперь они этого не делают, если не слишком пьяны, но если им не понравится твой внешний вид, они остановят и арестуют тебя, а может быть, просто изобьют и ограбят». Как я сам вместе со своими коллегами затем ощутил на собственной шкуре, привлекать внимание военных в самом деле было плохой мыслью.

Но всё же меня поразила одна вещь: за всю неделю пребывания в городе в то время я лишь однажды видел пеший патруль российских солдат на удалении от их пропускных пунктов и штабов. Остальные держались за свои бронемашины с такой же силой, как чиновник держится за свое кресло. По ночам они грудились за своими укреплениями, и даже сразу после российской победы в Грозном было сложно сказать, кто кого осаждает.

Действительно масштабные разрушения зданий были ограничены зоной площадью примерно пять квадратных миль в центре города, где были сосредоточены основные сражения января – февраля 1995 года (но после этого зона разрушений, конечно, увеличилась из-за боев марта и августа 1996 года). Одна широкая полоса руин протянулась с севера к центру вдоль и вокруг Первомайского шоссе [30] , где армия пробивала себе путь с фланга; другая такая полоса проходила с запада к железнодорожному вокзалу; третья протянулась на юго-восток по проспекту Ленина, где войска продвигалась по направлению из города в феврале 1995 года. Вдоль этой улицы был разрушен каждый дом.