Чтение онлайн

Несколько российских самолетов начали воздушные удары по Грозному, но без четких целей и без результата, за исключением гибели девяти мирных жителей, запугивания чеченцев и начала процесса вливания в сопротивление тех, кто прежде колебался или враждебно относился к Дудаеву52. 7 декабря, приняв формулу, которую российское руководство будет использовать на протяжении всей войны вплоть до притворных переговоров в мае 1996 года, Совет безопасности объявил, что не существует конфликта между Россией и Чечней, а есть лишь необходимость справиться с «борьбой за власть со стороны незаконных вооруженных формирований». Вице-премьером, ответственным за Чечню, был назначен Николай Егоров, бывший губернатор Краснодарского края.

Автурханов, обеспокоенный тем, что ввод войск неизбежен, но явно предвидя яростную реакцию чеченцев, заявил 1 декабря, что российские войска следует ввести, но попросил отложить это решение, «чтобы убедить чеченское население, что российские войска не враждебны ему»53. 4 декабря Чечню покинул Хасбулатов, заявив:

После переговоров 6 декабря с российским министром обороны Павлом Грачевым и представителями российского парламента Дудаев вернул пленных, захваченных при попытке оппозиции взять Грозный. Но, как бы то ни было, за этим последовало военное вмешательство – 11 декабря 1994 года. Результат этого был катастрофическим как для России, так и для Чечни.

То, как российское государство против своей воли устремилось в эту катастрофу, в значительной степени проистекало из слабости российской центральной власти и внутренних разногласий в ней. Вот что говорили Пайн и Попов:

Конечно, это совершенно не означает, что внутри российского руководства не может быть заговоров – и несколько заговоров в самом деле имели место в течение 1990-х годов. Но это были именно заговоры одних сегментов администрации против других – а значит, для администрации в целом было бы очень затруднительно разработать секретную кампанию и реализовать ее с энергией, единством и решимостью.

Стратегия российской администрации, которая привела к октябрьскому мятежу 1993 года, иногда рассматривалась как намеренная и хорошо спланированная провокация, достигшая своей цели56. Однако даже эта операция, если она шла именно по такому сценарию, содержала многочисленные элементы бессвязности, некомпетентности и действий на скорую руку – как было показано выше, прежде всего из-за нерешительности в войсках, которые фактически были нужны Ельцину для штурма парламента, а также, как сообщают, из-за паники и хаоса в президентском секретариате в критический момент. В действительности единственным успешным заговором, исходившим от российской администрации вплоть до 1997 года, возможно, было соглашение о «залоговых аукционах» осенью 1995 года, которое более подробно будет проанализировано во второй части книги, и последовавшая за ним президентская кампания.

Если говорить о непоследовательности в российской политической деятельности при Ельцине в других сферах, то следует упомянуть три ключевые причины этого. Во-первых, характер самого Ельцина, а в определенные моменты и состояние его здоровья. Может показаться любопытным, что человек, который в должности первого секретаря Свердловского обкома партии имел репутацию эффективного и практичного руководителя, в качестве президента демонстрировал мало склонностей к погружению в детали государственного управления. Как сам Ельцин признавал в своих воспоминаниях, не сталкиваясь с прямыми вызовами, он был склонен расслабляться и отпускать вожжи. Хуже того: он не просто оставлял большую часть политических решений своим подчиненным, но еще и налицо были все признаки того, что он фактически стимулировал их бороться друг с другом, тем самым усиливая свой контроль над властью.

Однако было бы некорректно возлагать всю вину за провалы в принятии решений российским руководством в этот период на одного Ельцина. Вторым очень значимым фактором была приватизация государства – то, благодаря чему отдельные сегменты администрации в результате стали представлять частные или получастные экономические интересы. Конечно же, это в особенности поразительно в случае премьер-министра Виктора Черномырдина, который фактически долгое время действовал не как глава российского правительства, а как представитель «Газпрома» (и в некоторых отношениях нефтяной отрасли) в российском правительстве. Оказав «Газпрому» помощь в уклонении от налогов, Черномырдин обошелся российскому государству в миллиарды долларов упущенных доходов, что внесло огромный вклад в фискальный кризис 1996–1997 годов.

Третьим критически значимым фактором слабости принятия решений для всей администрации, но в особенности для политики в сфере безопасности, было исчезновение коммунистической партии и ее институтов. Ведь, несмотря на то что центральные органы российского государства в 1991 году унаследовали как персональный состав, так и большую часть административного аппарата Советского государства, этот аппарат был институционально обезглавлен роспуском коммунистической партии, а заодно и Политбюро и ЦК. По словам Чарльза Фэрбенкса, «конец коммунистического государства не оставляет после себя, как до сих пор считают многие, нормального государства, то есть государства, пытающегося совершить нормальный переход к демократии. Вместо этого явилось нечто близкое к тому вызову, с которым столкнулся Бог, созидая порядок из того, что было “безвидно и пусто [59] »57.

Как утверждал Фэрбенкс (основываясь на предшествующих работах Северина Бялера [60] ), для Советского государства всегда были характерны определенная «бесформенность», наличие бюрократических клик и фракций, а также склонность к распоряжениям и «телефонным» решениям, то есть решениям персональным и неформальным вместо регулярных, формальных и правовых (нечто подобное имело критическую значимость и на пути к Чеченской войне). Однако Политбюро и ЦК работали, пусть и неэффективно, над тем, чтобы объединить все эти неформальные группировки общими и согласованными стратегиями и решениями. Кроме того, эти стратегии были основаны и базировались как теоретически, так и в значительной степени в реальности на коммунистических доктринах. Они отсеивались сквозь партийный «функциональный код», который имел особое значение во внешней политике и сфере безопасности. Поэтому коллапс коммунистической партии и ее идеологии оставил правительство практически без руля, когда дело доходило до принятия решений о действиях в данных сферах.

По состоянию на 1994 год в области функций по принятию ключевых решений на смену коммунистическим институтам ничего не пришло. У Черномырдина и кабинета министров не было власти ни над МИДом, ни над различными «силовыми» министерствами (обороны, внутренних дел и т. д.), поскольку те докладывали напрямую президенту, но тот также не давал лидерства и им. То же самое было верно в отношении формулирования общей политики в отношении СНГ, или «ближнего зарубежья», как говорят в России. Притязания на российскую гегемонию здесь существовали и по-прежнему существуют, но было бы тщетно искать какую-либо российскую правительственную структуру или конкретное лицо, наделенные властью формулировать подобную политику. Это весьма поразительно, если, например, сравнивать данную ситуацию с высокоцентрализованной проработкой политики Франции в отношении ее африканской «сферы влияния».

В 1994–1996 годах была предпринята попытка превратить национальный Совет безопасности в реальный политический орган в указанных сферах, и в 1995 году некоторое время казалось, что он в самом деле становится некоей новой разновидностью внеконституционного квази-политбюро. Но Совет безопасности был безнадежно дискредитирован катастрофами в Чечне, а его секретарь Олег Лобов и близко не имел знаний, стратегического видения и динамизма, необходимых для подобной роли. В июле 1996 года руководство Советом безопасности было передано Лебедю, а его удаление из власти привело к закату этой структуры. При следующих его руководителях Иване Рыбкине и Борисе Березовском роль Совета безопасности стала очень ограниченной.