Чтение онлайн

Одним из мотивов уйти в оппозицию для них было то, что Дудаев отверг проект договора о конфедерации с Россией, который Мамадаев и Сосламбеков разработали в январе 1993 года вместе с российской делегацией во главе с Сергеем Шахраем и Рамазаном Абдулатиповым. В предшествующем году они также установили рабочие отношения с Руцким, который по-прежнему входил в ельцинскую администрацию. И хотя он воспринимался в целом как резко античеченский политик, было достигнуто соглашение о снятии российских экономических санкций и создании взаимных миссий в Грозном и Москве30.

Дудаев также убедил Чеченский национальный конгресс отвергнуть указанный договор, так что когда Шахрай и Абдулатипов прибыли в Грозный для его подписания, Дудаев отказался встречаться с ними, и их выставила за дверь его гвардия. Скандал вокруг договора мог отчасти быть причиной той ненависти к Дудаеву, которую затем демонстрировали Шахрай (казак по происхождению) и Абдулатипов (дагестанский аварец), и являлся примером примечательной способности Дудаева оскорблять людей и объединять их во враждебном отношении к нему – и это было не последней причиной Чеченской войны.

Однако яростная националистская риторика Дудаева была, конечно же, не просто отражением его собственного характера. Следуя отнюдь не уникальной исторической модели на мировой сцене, Дудаев мог предполагать, что единственным способом, который мог позволить ему объединить Чечню вокруг своего правления или по крайней мере завоевать искреннюю приверженность ряда групп чеченской молодежи, было поддержание националистских настроений и страхов по поводу «отечества в опасности» на раскаленном докрасна уровне. Поэтому его риторика могла быть не столь «иррациональной», как казалось.

Это совпадает с моим анализом чеченского общества (см. десятую главу) как «управляемой анархии», которая способна на эффективное общее действие лишь в том случае, когда для этого представляется некий очень специфический стимул, и которая может принять только лидера единственного типа – военного лидера в контексте мобилизации против исконного врага. В этом смысле больше повезло Масхадову – он уже зарекомендовал себя как военный лидер и, предположительно, больше не нуждается в дальнейшем подтверждении этого статуса.

В связи с этим интересно сравнить Чечню при Дудаеве с другой российской автономной республикой, которая продвинулась дальше всех в своих порывах к независимости и в конечном итоге достигла наибольшей автономии – Татарией, которая сегодня носит название Татарстан. Именно Татарстан сегодня стал тем, чем оказалась бы Чечня, если бы у власти остался Завгаев и если бы чеченские националисты не были столь многочисленны и хорошо вооружены, а чеченский народ не был столь анархичным и отвергающим какую-либо власть. Разница в поведении двух этих наций в 1990-х годах отчасти объясняется куда более значительными изменениями, которые произошли в татарском обществе и под властью Российской империи (начиная с XVI века, то есть на три века дольше, чем в случае Чечни), и при советской власти. Всё это привело к тому, что татары стали очень напоминать русских и в социологическом, и в культурном смысле31.

Однако татары были более жестки и более последовательны в своем стремлении к суверенитету, чем полагают многие наблюдатели. Коммунистические лидеры Татарской АССР дважды обращались с просьбой повысить ее статус до союзной республики, конституционно отделенной от России: в ходе дискуссии по принятию новой советской Конституции при Сталине в 1936 году, когда несколько из них в результате были казнены, и при Брежневе в 1977 году, когда в соответствии с позднесоветским и брежневским подходом их подкупили более значительными инвестициями центра в промышленность Татарии.

Начиная с 1990 года ключевым различием между Чечней и Татарстаном, очевидно, было то, что в 1991 году Чечня пережила национальную революцию, в результате которой были свергнуты местные институты советской власти, а в Татарстане этого не произошло. Первый секретарь татарской коммунистической партии Минтимер Шаймиев остался у власти, разгромил радикальную националистскую оппозицию, сочетая принуждение и кооптацию, и преобразовал региональную коммунистическую партию в умеренную партию национальных государственников под его абсолютным контролем. Это было нелегкой задачей, и в определенные моменты волна радикального татарского национализма, ведущая к провозглашению независимости, казалась реальной возможностью. И если бы это произошло, то нет причин сомневаться, что ельцинская администрация предприняла бы против татар безжалостные меры32.

Легко объявить стратегию Шаймиева циничным и коррумпированным номенклатурным маневрированием – но следует также признать, что в результате Татарстан получил впечатляющую степень реальной автономии и обрел контроль над важными и эффективными рычагами государственной власти, включая контроль над полицейскими силами, возможностью взимать налоги и над экономикой, а в особенности над производством и экспортом нефти, – несмотря на отсутствие международного статуса или собственной армии. Того, кто приезжал в Татарстан в 1995 году, не могло не поразить, как много признаков собственно татарской государственности там на самом деле присутствовало. Напротив, чеченцы при Дудаеве боролись за полную независимость, но в процессе потеряли государственные структуры, которые могли быть основой этой независимости без войны.

Описанная картина государственного коллапса в Чечне никоим образом не противоречила ни разрастанию чеченских министерств и резкому увеличению числа бюрократов, ни расширению тайной полиции. Первое попросту было следствием приватизации государства (то же самое происходило и в России) и подкупа отдельных лиц и групп путем раздачи им номинальных государственных постов; второе же было необходимо для защиты Дудаева. Разрастание спецслужб, возможно, оказалось достаточно эффективным – если допускать, что российские спецслужбы пытались ликвидировать Дудаева, – но это определенно не увеличивало его популярность среди собственного народа.

Последовавшая анархия – безвластие – внесла троякий вклад в приближение войны: она стимулировала Дудаева прибегать к радикальной националистской риторике в попытке компенсировать отсутствие у него реальной государственной власти; допускала рост бандитизма, который перетекал в Россию и приводил в ярость российское правительство; способствовала росту внутренней силовой оппозиции (само собой разумеется, что она была неконституционной, поскольку в Чечне не было реальной конституции), что давало России широкие возможности для вмешательства и игры по принципу «разделяй и властвуй».

Что касается желания Сосламбекова, Мамадаева и Гантамирова найти компромисс с Россией, то, на мой взгляд, оно отражало прежде всего интересы представляемых ими групп: Мамадаев – чеченских бизнесменов, происходивших из советской управленческой элиты; Сосламбеков и Гантамиров – новых бизнесменов и мафию. Хасбулатов получал поддержку от советских образованных классов и собственной обширной клановой сети. Он происходил из одной из тех семей мусульманского духовенства, которые при Советской власти перешли в светские академические круги. Сам он был экономистом по образованию, а его старший брат Асланбек – известным историком.