Чтение онлайн

«Правительственный план, как накормить население и эвакуировать детей, если армия начнет осаду? Я не знаю о чём-то подобном, но если президент Дудаев так сказал, тогда это, конечно, правда», – заявил один чиновник в начале декабря 1994 года, сидя в своем пустом кабинете в администрации Центрального района Грозного, и зимние сумерки сгущались за его грязным окном. «В любом случае, это неважно, – продолжил он. – Мы, чеченцы, настолько великий, настолько уникальный народ, что сможем прокормить себя, что бы ни случилось. Моя ответственность? Что ты имеешь в виду под моей ответственностью? Я здесь, в своем кабинете, так? Неужели ты думаешь, что я не пойду воевать до конца, чтобы защитить свою страну?» Сказав это, он громко отрыгнул, издав в нашем направлении запах водки, и подцепил своими грязными пальцами сероватый кусок мяса из стеклянной вазочки, стоявшей у него на коленях. Этот кусок он скормил своему коту – грязному, но вполне довольно выглядевшему животному, которое зевнуло и пошло обратно, чтобы растянуться возле электрообогревателя. Спустя две недели российский бронированный натиск по Первомайскому шоссе завяз в крови в двух сотнях метров от руин этого здания.

Главным образом из-за людей, похожих на этого чиновника, многие из моих коллег не очень высоко оценивали способность дудаевского режима остановить подобное российское нападение. Другой причиной была сама природа дудаевской «президентской гвардии», которая в схватках с оппозицией 1994 года оказалась единственной силой, действительно готовой сражаться за Дудаева против других чеченцев. Я часто разговаривал с этими людьми, бродившими вокруг президентского дворца, и некоторые из них не скрывали того факта, что раньше они были преступниками в России – более того, это было поводом для гордости. Мансур Кайсаров, бывший сержант советской армии, а затем «торговец» в России, на мой вопрос о том, как им платят в Чечне, ответил с усмешкой: «Аллах дает».

В конце января 1995 года, во время моей поездки по западной части Чечни вместе с Дэвидом Филиповым из The Boston Globe, мы дважды за один день встретились с представителями дудаевской тайной полиции (ДГБ). Первый раз это случилось в селе Ачхой-Мартан, которое удерживали сепаратисты, но там же проявляла значительную активность и пророссийская оппозиция. С согласия главврача местной больницы мы пошли познакомиться с двумя русскими пленными, которые там находились. Но на пути у нас встали два человека из ДГБ в изрядно поношенной одежде, один с лицом громилы, а другой низкорослый и худой, демонстрировавший игривое высокомерие. «Можете идти к начальнику, к черту или куда хотите. Я здесь власть», – сказал он. Медсестра прошептала мне:

На следующий день мы беседовали с мирными чеченцами в селе Серноводское, когда рядом с нами возник темно-лиловый БМВ – поразительное зрелище в этом зимнем пейзаже на фоне заснеженных полей и однообразных серых и коричневых зданий с местным населением в неказистой темной рабочей одежде. Из машины вылез еще один агент ДГБ, наподобие ковбоя из Лас-Вегаса, ростом пять футов четыре дюйма, в кожаном пиджаке и заостренных ковбойских ботинках с маленькими серебряными звездами, с толстой золотой цепью на шее и еще одной цепью вокруг запястья, огромным золотым кольцом с серебряной печаткой – стандартная экипировка второсортного российского мафиози, наряду с привычно заткнутым за пояс большим автоматическим пистолетом – ив этом виде он проехал через два российских блокпоста! Он отрывисто поговорил с местными, и они рассеялись: «Потому что у них нет права разговаривать с вами без разрешения чеченского правительства». Он сказал, что его зовут Рустам и что он сражался с афганскими моджахедами, прежде чем поехать в Москву – «работать бандитом», как он гордо выразился. «Я и сейчас бандит, но я бандит за свою страну!» Когда он уехал, наш чеченский водитель разразился гневом: «Этот недоросток, эта шлюха – если он и был в Афганистане, то только чтобы покупать наркотики. Пожалуйста, не думайте, что такие люди – это вся Чечня».

В августе 1994 года я был свидетелем того, как подобные люди блокировали сторонников Руслана Хасбулатова, когда те пытались организовать митинг у селения Старые Атаги. Их чванливые, бычьи и угрожающие глаза были скрыты за блестящими темными очками в золотых оправах – это было само воплощение латиноамериканских политических гангстеров, причем, как я полагал, с той же степенью реального патриотизма и тем же настроем на реальные боевые действия. Но здесь я, конечно же, был неправ. Они были гангстерами, но категорически не были трусами.

На следующий день после описанной беседы с грозненским чиновником в обществе его кота я разговорился на одном из верхних этажей президентского дворца с одной уборщицей, сорокалетней вдовой по имени Тамара, наполовину чеченкой, раньше работавшей техником на заводе, – ее лицо, когда-то довольно привлекательное, теперь было в глубоких морщинах. После смерти мужа она «вернулась» в Чечню, где фактически никогда не жила, из сибирского города Омска и по какой-то причине не была включена в традиционную для чеченцев внутрисемейную систему помощи. В дудаевской Чечне она оказалась в трижды невыгодном положении: бедность не была бы столь затруднительной, имей она большую семью, но у нее этой семьи не было; к тому же в любом случае она была женщиной, а следовательно, общество, к сожалению, с ней не считалось. Если бы это чеченское большинство [48] действительно имело свой голос, то ситуация для страны могла бы развиваться по-другому и более благоприятно.

Ведь, несмотря на то, что многие чеченские женщины всегда поддерживали Дудаева, перед войной я также несколько раз разговаривал с группами женщин на рынке или на улицах и слышал, что они призывали к разумному компромиссу с Россией: «Чтобы наши дети могли жить в мире». Но затем неизменно возникали громадные мужики, вопившие о войне до последнего бойца, и женщины умолкали.

На полу коридора президентского дворца лежал легкий иней, и мы с Тамарой дрожали то ли от ледяного ветра, который дул в уже разбитое при российской бомбежке окно, то ли от страха. На площади внизу непрестанно кружился чеченский религиозный танец (зикр), как пропеллер, движимый глубоким, жужжащим, монотонным, ритмичным механизмом пения танцоров – ив самом деле, зикр и представляемые им традиции можно считать одной из движущих сил чеченского сопротивления.

Здание, где мы находились, напоминало декорации из последней сцены «Аиды», занятые актерами из третьего акта «Кармен» [49] . Построенное для ЦК чечено-ингушской компартии, это здание было типичным холодным и напоминающим могилу советским официальным сооружением. Но люди, которые и впрямь будут здесь погребены в январе 1995 года, по своему облику были кем угодно, только не советскими гражданами. Когда я был в этом здании в последний раз, накануне его разрушения и захвата, его обитатели уже превратились в троглодитов: когда вокруг стали падать российские бомбы, они перебрались в подвалы, где им приходилось держаться против повторяющихся атак на протяжении следующего месяца, пока строения над ними постепенно превращались в руины. В тусклом свете, который становился еще более мутным от ледяных клубов сигаретного дыма, посреди огромных труб и проводов, они чем-то напоминали участников войны конца времен. Среди них бродил персонаж из галлюцинации с огромной лохматой седой бородой, в высоком белом шерстяном колпаке с помпоном и в черных мотоциклетных ботинках, стискивая узел книг о Чечне, перевязанных бечевкой. Этого человека, приехавшего из Москвы, звали Виктор Попков, на его визитной карточке красовалась надпись «магистр» – и он в самом деле чем-то напоминал в моем восприятии Мастера из «Мастера и Маргариты». Стоя посреди пулеметов и ящиков с боеприпасами, Попков рассказывал, что он, бывший советский диссидент, приехал в Чечню, чтобы попытаться агитировать за «ненасильственные инструменты разрешения национальных споров» и проповедовать «духовное примирение между русским и чеченским народами». Боевики, кажется, относились к нему то ли как к святому, то ли как к этакой лохматой зверушке. Для меня же – возможно, несправедливо – Виктор Попков был символом всего трагизма политического краха демократического направления российской диссидентской традиции. Он был, возможно, одним из лучших людей, которых я когда-либо встречал, – и одним из самых лишних [50] .

Куда более уместной фигурой в этих обстоятельствах был доброволец из радикально-националистского украинского движения УНА/УНСО по имени Сашко Билый – человек, выглядевший так, как будто он родился в пещере. У него было массивное лицо с прямым, скошенным прямо от бровей лбом, выступающей челюстью и сломанным носом; он носил американскую бейсболку задом наперед и зеленую исламскую головную повязку Он говорил, что приехал сюда «сражаться с русским империализмом и помочь разрушить русскую империю»: «<…> а затем на ее руинах мы построим новую, действительно великую славянскую державу, которая объединит всех славян во главе с украинцами, старейшим, величайшим и чистейшим славянским народом». Несколько месяцев спустя мне сказали, что он погиб в бою в Грозном [51] .

Сашко Билый был одним из, вероятно, двадцати украинских волонтеров, которые воевали в Чечне; я встречал троих из них, а также однажды встретил четырех арабов. В целом там могло быть несколько десятков арабов, один из которых, принявший военное имя Хаттаб, как сообщали, стал местным командиром и остался в Чечне после войны. Кроме того, я слышал о нескольких афганских моджахедах, но никогда их не встречал, а также время от времени мне попадались добровольцы из Дагестана, в общей сложности где-то дюжина, причем большинство из них были этническими чеченцами. Вот и всё – не так уж много в сравнении с официальными российскими заявлениями про «шесть тысяч исламских наемников, воюющих на стороне Дудаева»34.