Чтение онлайн

Развернулся я и побежал к ближнему дому. Там жил Гена, у него ружьё было. Стучу в окно. «Вставайте, — говорю, — храм грабят!» Хозяева свет включили, дверь открыли, стали одеваться, но я вижу: боятся. Я кочергу схватил, приятель хозяина — арматурину, Гена — с ружьём. Бегу к храму, слышу, как кто-то выбегает из него.

— Стой, — кричу, — стрелять буду!

В ответ мне прозвучал выстрел, но я продолжал бежать. Из темноты мат-перемат и второй выстрел. Уже ближе, точнее.

— Гена, стреляй! — закричал я, пригибаясь. Геннадий стоял метрах в двадцати от меня, в кустах, и отчаянно тряс ружьем.

— Отходим, отче! — закричал он.

Мне ничего не оставалось, как отойти в сторону, под прикрытие дома. Потом выяснилось, что Гена с перепугу не снял ружье с предохранителя, вот ничего и не получилось.

Но, думаю, не случайно это было, а по Промыслу Божию. «Мне оставьте, Я воздам», — говорит Господь.

Подбежал я к церкви, смотрю: двери распахнуты, у входа сломанные кивоты от икон валяются. Встал на колени: «Божия Матерь! Не дай им ничего унести из Твоего храма! Останови злодеев!»

Разбудили мы ещё одного знакомого, у которого было ружьё, завели трактор, сели в тракторную тележку и — в погоню. Там, за речкой, за обезображенной тракторами лесной просекой, километрах в трёх от храма, начиналась проезжая грунтовая дорога. Путь грабителей мог лежать только к ней. Проехали полкилометра, и вот на бугорке, около тракторной колеи, аккуратно сложенные в стопку, лежат иконы. Ничего не смогли унести разбойники! Ни гвоздя церковного! А место это, по времени, как раз то было, куда они успели добежать, пока Пресвятая Богородица, вняв нашим молитвам, их не остановила.

Потом, на суде, один из бандитов признался: его вдруг объял страх, что непременно поймают их с поличным, если они тут же не бросят иконы...

Это был первый храм, который святотатцам обворовать не удалось. Матерь Божия не дала.

А тогда ехали мы на тракторе и думали, что сейчас бабахнут из-за кустов. Но страха не было, было одно желание: поймать грабителей. Доехали до места, где стояла машина разбойников. Но воры уже удрали, остались только следы шин. Видно, очень быстро они бежали. Мы доехали до деревни, где был телефон, вызвали милицию, попросили перекрыть дороги беглецам. Но те уже успели проскользнуть. Казалось бы, кто найдёт?

Но вот через год, случайно, под Псковом эта банда попалась; много грабежей, разбоев и даже убийств было на их счету. Это были шесть цыган, люди без совести и чести. Грабили, били, мучили одиноких беззащитных стариков и старух, отнимали иконы, еду, деньги. Некоторые из жертв не выдерживали и умирали от нервного шока.

Когда бандитов брали, одного тяжело ранили, другой повесился в тюрьме. Двоих судили, ещё двое скрывались в бегах. На суде задержанные вели себя крайне нагло, вызывающе, пренебрежительно не только по отношению к судьям, но и ко всему русскому народу.

Как выяснилось, в ночь нападения на храм двое из них были вооружены обрезами; они задушили церковную собаку, перепилили замки, перерезали сигнализацию. Только одного не могли миновать — суда Божия. Над одними он уже совершился, а для других ещё впереди.

Да, долго терпит Господь, но когда исполнится чаша Его терпения, сурово наказывает.

По моём приезде в Мародкино местные хулиганы — то самоё семейство, которое столь досаждало прежним священникам, — внешне вели себя мирно. Может быть, боялись расследования о поджоге дома, может, просто присматривались и чего-то выжидали. Не знаю, надолго ли было бы это затишье, не грянь суд Божий.

В местном магазине одно время шла бойкая торговля одеколоном. Мужики очень хвалили его, дескать, и по мозгам бьёт, и запах приятный, никакого перегара. Купила и семья мародкинских бандитов ящик сего питья. Весь день и всю ночь распивали отец с сыном этот "мужской" напиток, а наутро отправились на гусеничном тракторе деревья на дрова пилить.

Стояла зима, было холодно, и им очень хотелось опохмелиться. И вот по дороге между бандюгами разгорелся спор. Сын заподозрил отца в утайке флакона одеколона. Произошла драка, и сынок выкинул отца из трактора и проехался по его ногам гусеницами. Тот истошно завопил, сынок развернулся, и жуткий крик, смешавшийся с хрустом раздавливаемой черепной коробки, затих.

После был суд. Дело оформили как несчастный случай, и через пять лет сынок спокойно вернулся в свою деревню.

Когда хоронили убитого, в церкви его не отпевали. Да и как такому споёшь "Со святыми упокой"? В момент похорон я находился дома и видел, как несли гроб с телом покойного на кладбище. Быстро так, как в ускоренном кино. Вечером, когда стемнело, вышел я прогуляться и неожиданно услышал тоскливый, страшный вой, доносившийся со стороны кладбища. Пошёл на звук. Иду между могил и всё слышу этот крик, но не ушами, а как бы внутри. Подошёл к месту, откуда он раздавался, и увидел могилу убитого.

Видимо, так стонала и кричала душа нечестивца, мучимая бесами, страхом и безысходностью. Это и неудивительно. Ведь первые три дня после смерти душа находится возле тела и посещает те места и тех людей, которых знала и к которым стремится. А хоронили убитого, как мне помнится, на второй день. Так что душа находилась ещё возле тела.

Мне приходилось много раз отпевать усопших христиан. И вот что показательно: за одних молишься, как будто на крыльях летишь, за других же с великим трудом, словно продираешься сквозь чащу, и хочется всё бросить, уйти, и только большим усилием воли заставляешь себя продолжить молитву.

Я понимаю это так. Одни люди светлые, чистые, угодные Богу. Их окружают ангелы, которые при отпевании молятся вместе с тобой. Душа таких людей хотя и боится, и трепещет грядущего суда, но успокоена благодатию Божией, мирна и сама молится за всех присутствующих.

Души других находятся в страшной растерянности, тревоге. Мир, куда они попали, им незнаком, страшен. Ко всему прочему, нечистые духи окружают, мучают и пугают грешную душу. Демонам ненавистна молитва священника за усопшего, и они всячески ей препятствуют.

Для наглядности приведу такой пример. Умер пьяница, развратник, сребролюбец. Всю жизнь он служил своей страсти, забывая Бога и попирая ближнего. После смерти душа его не только не избавилась от своей похоти, но наоборот, страсть из-за отсутствия других отвлекающих житейских раздражителей многократно усилилась. Она всё больше и больше жжёт и мучает душу. Хочется выпить, да где взять и куда налить? Тела-то нет. Вот и возникает состояние вечного похмелья, вечной боли, вечного томления — которому нет конца. И ничего не изменить. Жизнь прожита! Надо давать ответ. Точно так же терзают и мучают душу человека и другие страсти. Сребролюбец жаждет богатства и рыщет вокруг своих накоплений, да всё без толку. Развратник томим неуёмной жаждой блуда, которая никогда уже не удовлетворится. Вот — ад кромешный, беспросветный!