Чтение онлайн

— С такой Марфушкой сто годов под ручку пройдешь

и усталости не приметишь,— ласково журчал Сергей

Архипович.

Петр Ипатьевич расцветал майским солнышком,

улыбаясь всеми морщинками на широком лице:

— Ну, ежели у моих дружков такое настроение —

едем дальше без остановки. Наливай, Володя!

Потом выходили в сад, разбитый позади дома. Марфа

Ивановна бережно выносила гармонь.

— Сыграй, Марфуша, про Стеньку Разина, хо-роший

был человек! — просил дядя Володя.

— Нет, про Ермака!

524

— Хазбулат удалой!

Марфа Ивановна строптиво вскидывала голову и

начинала играть свою любимую. Сергей Архипович, Ипа-

тий, дядя Володя и Петр Ипатьевич, обнявшись, дружно

затягивали:

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина-а,

Головой склоняясь

До самого тына...

Вот и сегодня Марфа Ивановна накрывала на стол,

поджидая гостей. Петр Ипатьевич, одетый в новый, из

черного бостона костюм, с аккуратно зачесанными назад

седыми волосами, вошел в спальню: утром, возвратясь

с рыбалки, остался у них спать внук.

Глеб надевал бутсы, пыхтя и свесив к самому полу

золотистый чуб.

— Куда собрался?

— На стадион, — ответил Глеб, не поднимая

головы.— Играем со сборной железной дороги.

— Ишь ты! Выступаешь вратарем, небось?

— Нет, в нападении.

— В нападении... Ну, а покуда побудь в защите.

Нападать стану я.

Глеб поднял голову. Его удивили не столько слова,

сколько голос деда: в нем сквозили и строгость, и обида, и

сожаление.

— Я думал, в верные руки дело передаю, в чистые

руки... Учил тебя токарному ремеслу с малолетства. Да

и разве можно назвать его ремеслом? Ремесло — это

ежели ради куска хлеба. А тут — для души, для того,

чтобы люди тебя долго добром поминали.

— Ты о чем, дед? — спросил Глеб.

— О чем! Мне по заводу и шагу не шагнуть — все

укоряют: «Что это*, Ипатьевич, внук у вас со старинными

замашками? Таких нынче и старичков днем со свечой не

сыщешь».

— Короче, дед. Я не пойму, в чем суть.

— Ты изготовил набор резцов?

—¦ Ну, изготовил, — нетерпеливо пожал плечами Глеб.

— Они повышают производительность?

— Повышают.

— Так почему от народа прячешь их, с-сукин

сын! — закричал Петр Ипатьевич. На лице его проступили

325

красные пятна.— Этому разве учил я тебя? И прадед

твой Ипатий этому учил? Или отец учил?

Глеб встал и поглядел деду прямо в глаза.

— Ты меня не поймешь, дед. Резцы сконструировал

я, и все плоды и честь должны принадлежать мне.

Петр Ипатьевич взял внука за плечи, крепко, до боли

сжал их все еще сильными руками.

— Знаешь ли ты, что такое честь, рабочая честь,

щенок? — проговорил он тихо. — Честь — это когда к

тебе у народа уважение есть, это когда ты все, чему

научился у народа, возвращаешь ему сторицей.

— Пусти! — Глеб вырвался, потирая занывшее плечо.

Потом, встретясь синим, неуступчивым взглядом с дедом,

добавил: —сам разберусь... и сам за себя отвечу!

— Вон! — крикнул Петр Ипатьевич. Горячая волна

гнева подкатила к сердцу, и в глазах пошли темные

быстрые круги...

Глеб выбежал на крыльцо —всклокоченный и бледный,

с сумасшедшими, отчаянными глазами.

А с улицы уже доносился степенный говорок Сергея

Архиповича, басовитый голос Ипатия и раскатистый

смех дяди Володи...

Собирались гости.

Глеб часто оставался в лаборатории института: они

с Наташей стали студентами вечерного отделения.

Помогал старшему лаборанту кафедры технологии обработки

металла Феоктисту Феоктистовичу, или, как его называли

студенты, Феоктисту в квадрате, управляться с

приборами и деталями. Однажды, возле машины, на которой

обычно производят испытания пластин на разрыв, Глеб

увидел оставленную кем-то тетрадь. (Ун хотел уже было

положить ее в шкаф Феоктиста Феоктистовича, но

внимание привлекли знакомые завитки милого почерка.

Глебу казалось, что сквозь эти круглые бисеринки букв

просвечивали бесконечно родные, лукавые глаза

Наташи.

Он взглянул на первую страницу и прочшал, не

отрываясь:

«Прежде всего — последовательность. Затем —

сдержанность и терпение. Как ни совершенно крыло птицы»,

326

оно никогда не смогло бы поднять ее ввысь, не опираясь

на воздух.

Факты —это воздух. Без них вы никогда не

сможете взлететь. Но не превращайтесь в архивариусов

фактов, пытайтесь проникнуть в тайну их возникновения,

ищите законы, ими управляющие. Затем скромность.

Никогда не думайте, что вы уже все знаете.

И как бы высоко ни оценивали вас, всегда имейте

мужество сказать себе: я — невежда...»

Дальше шли строки, густо подчеркнутые красным

карандашом.

«Не давайте гордыне овладеть вами. Из-за нее вы

будете 1упорствовать там, где нужно согласиться, из-за

нее вы откажетесь от полезного совета и дружеской

помощи, из-за нее вы утратите меру объективности.

Третье — это страсть. Помните, что наука требует от

человека всей его жизни. И если у вас было бы две

жизни, то и их бы не хватило вам. Большого напряжения и

великой страсти требует наука от человека. Будьте

страстны в вашей работе и в ваших исканиях».

Глеб невольно улыбнулся и быстро захлопнул

дневник: в коридоре раздались шаги. «Феоктист в