Чтение онлайн

– Откуда вы знаете, что я кого-то просил?

– Потому что я сам всегда просил, чтобы не отстать.

– В чем не отстать?

– Во всем. Алданов пишет о Ленине первым. Замечательная проницательность, сила воли, но какая нетерпимость! Но ведь эта нетерпимость характерна для революционеров всех эпох. В том числе и эпохи Ковалева! В ней источник их силы, в ней - весь ужас и страх. Вы понимаете это, когда собираете бумажки о Ковалеве? Вы хотите, чтобы он со своим умом разобрался сам в этом?

– Он делал зло, подчиняясь революционной идее?! И это говорите вы?! Говорит человек, который руководил райкомом партии! Зло, подчиненное идее?!

– Ковалев, - важно произнес Мещерский, - понимал, понимает, будет понимать, что в нетерпимости ко всему иному - источник силы ленинизма.

– И эта нетерпимость позволила ему творить самое гадкое даже с вашей дочерью?

– Да! И еще раз - да! Герметизм революционного сознания - это уметь не помнить о жертвах, о крови. Это не жалеть ни близких, ни дальних! Ибо насильственный ввод людей в счастливое будущее надо осуществлять любой ценой. И прощать при этом себе в мелочах. Моя дочь запуталась. И он ее поймал на этом. Для него это мелочи, что он ее шантажировал. Ведь Бухарин тоже имел молодую жену. Он увел ее от отца-революционера. Я думаю, там что-то Бухарин тоже использовал. И это по-революционному правильно! Пусть они будут жертвами!

Я глядел на него с недоумением. Это он говорит серьезно? Но - бред! Страшно!

– Не улыбайтесь, - расстроился Мещерский.
– Ковалеву непонятно многое. Но революционная нетерпимость ему помогает в главном.

– А что главное? Главное в конце концов жизнь человека. Но жизнь вашей дочери под хамским контролем Ковалева!

– А зачем вы передергиваете?

– Вы на самом деле не жалеете дочь, которая попала в его цепкие лапы?

– Ну кто бы это говорил, а не вы! Вы же ревнуете мою дочь к нему!

– Я не ревную. Я боюсь за нее.

– Это уж позвольте бояться и заботиться о дочери нам, родителям. Кстати, мы относимся к его нетерпимости спокойно. Мы даже надеемся, что она принесет пользу не только нашей дочери - всему народу.

– Назад к сталинщине? Снова к твердой руке?

– Или снова в хаос?

– Но вы сами боитесь его! И вы хотите, чтобы снова его боялись все? И чтобы он со всеми делал то, что делал?

– Вы вначале докажите, что он делал. Но лучше бы, если вы доказали то, что теперешние делают. Это ближе. И это может хаос остановить.

– Молчать! Не разговаривать в строю! Верной дорогой идем, товарищи!

– Да, абсолютно верно. Без этого мы разрушили страну, уничтожили самое уникальное объединение людей. Шли эти люди и делали!

Мы спорили с ним до хрипоты. И он стоял на своем - этом насильственном вводе людей в счастливое будущее. Но с того дня Мещерский потоком доставлял ко мне материалы. Они были разные. Он оказался умен, изворотлив. Он стал снабжать меня документами, касающимися Ковалева.

Я так и не понял, почему он стал делать это?

Или я задел его дочерью? Он стал осознавать, что уж не так блестяще выглядит Ковалев, когда принуждает ее идти в его дом. Думаю, он знал все.

Я пояснял Мещерскому: меня, прежде всего, интересует внутренний мир таких людей, как Ковалев. Они пытаются изменить этот мир по-своему! Но изменился ли Ковалев сам в чем-то? В лучшую сторону? Мещерский моментально понял, какие документы я хочу иметь, чтобы понять Ковалева. Он стал подсовывать мне выдержки из бумаг, где характеризовался Ковалев-служака, исполнитель. Исполнитель и своей воли (заставить человека делать то, что хочет Ковалев!), и воли свыше. Материалы были, конечно, жидковаты. Мало было на Ковалева очень коротких запоминающихся характеристик. Страдали бывшие и сегодняшние бумаги расплывчатостью. Но везде в документах Ковалев ратовал за революционное преобразование человека, страны, мира. Он, по всем этим бумагам, сопровождавшим его и теперь хранящимся в архивах, умел при этом преобразовании не помнить о жертвах и крови. Ради теории освобождения большинства от гнета! Массы он не делил на полы. Женщины выглядели у него пролетариями. С ними можно делать все во имя чего-то грядущего. Как и со всеми остальными.

Однажды Мещерский не пришел. Я ждал его долго. Я понял - не придет. Стал звонить ему домой. Поскольку звонил беспрерывно, наконец подошли к телефону. Я услышал в трубке плач и причитания. Ровно, однако мертво гудело все в трубке. Мужской голос спросил меня: "Кто звонит?" Я ответил, что звонит знакомый. "Откуда вы звоните?" - спросили меня без особого любопытства. Я? Откуда звоню? Мне ничего не оставалось делать, как быстро положить трубку и попытаться поскорее отойти от этой телефонной будки.

Я стал ловить такси. Это было не такое и приятное для остановок такси место. Никто не обращал на мою поднятую руку внимания. Вдруг на полной скорости подошла машина. Я увидел Лену и ее расширенно-озабоченные и злые глаза.

– Садись, кретин!
– крикнула она.

Я плюхнулся на заднее сидение, она развернула машину и бросилась наутек.

– Куда?!
– заорал я.
– Гони к "Известиям"!

Мещерская тут же послушала меня, на полном ходу, пугая прохожих, влетела в переулок, развернулась и бросилась к "Известиям".

– Что с отцом?
– спросил я, когда, как мне показалось, мы уже были в безопасности.

Лена тихо заплакала.

– Скажи, что с ним?!
– настойчиво потребовал я.

– Нас ограбили.

Повернула свое красивое лицо с большими голубыми в эту минуту и очень беспомощными глазами. Губы ее были наспех подкрашены. Я увидел на этих губах два изъяна - то ли от укуса, то ли от лихорадки.

– Кто ограбил?

– Ты действительно кретин!
– искренне выругалась Лена.
– Если бы я знала!

– Командует парадом Ковалев?

– Ты тише ори! Я не доверяю даже отключенной технике...
– И когда мы миновали поворот и уже приближались к газете, где так и работал мой друг никакие перемены не сдвинули его с заместителя редактора - добавила: - Они все умеют, эти "зомби". Подключать, отключать...

– Послушай, - спросил я ее, - неужели бы они днем, при людях, меня кокнули?

Лена вновь подняла свои очаровательные, слегка теперь красные от слез, глаза.

– Если ты не додавишь его, - сказала зловеще, - он съест тебя! И не поперхнется! Ты же знаешь, самое дешевое убийство - тутошнее, рабоче-крестьянское!

11

Я нахожу все-таки документы о Павликове и Смирнове.

Мне помогает бывший майор интендантской службы Соловьев.

Встреча с Кравцовым - верным членом комсомольского бюро.

Дочь Вероники Кругловской, чтицы-декламаторши,

готова дать показания.

Железновский отказывается подписать мое письмо.

В который раз Железновский меня отговаривал: зачем мне все это? И уже по-иному говорил о Ковалеве. Не в нем-де вся соль. "Зомби"!
– Железновский иронично ухмылялся. Ну считай тогда и меня, и себя, и весь многомиллионный народ "зомбяшками". Мы, согласись, твердо выполняли и выполняем установки сверху. Разве мы не служили? Мы широкой поступью шагали то к социализму, то коммунизму, то, остановившись, пошли к развернутому капитализму. Ковалев шел вместе со всеми. Учти, он шагал к тому же как сотрудник Комитета госбезопасности. Попробуй вильнуть! И вот теперь ты пристаешь к нему... Но зол я на него или не зол, говорил я о нем плохо или не говорил, есть же на земле более значимое на сегодня, чем Ковалев, чем мы с тобой. Есть развал в стране, есть пропасть. Работы - уйма. А тут выворачивай прошлое и занимайся Ковалевым!