Чтение онлайн

Мальгин смотрел на изображение своего мозга, пульсирующее огнями, и считал черные и алые зерна - их набралось около двух десятков, а было прощупано лишь одно из них.

– Не буди лихо, пока оно тихо, - пробормотал хирург.

– Что?
– просочился вопрос Зарембы.
– Что ты сказал?

– Поехали дальше.

И опять сквозь голову с шумом "полился поток воды", несший внутри себя "пузыри" странных ощущений.

Повторилась метаморфоза со зрением, чувства смешались, контролировать операцию снова стало невозможно, приходилось опираться лишь на рекомендации Пирогова и реплики хирургов. Молчал только Железовский, контролирующий совпадение хода операции с рассчитанной им моделью. А потом голову пронзила такая боль, что Мальгин едва не закричал, с трудом удержав готовый сорваться с языка приказ прекратить операцию.

Пирогов и Гиппократ, правда, уловили его желание, но Клим успел послать им яростное "вперед"!

Перед глазами появился отец, покачал головой, что-то говоря, но что именно - Мальгин не расслышал. Отца сменила мама, укоризненно грозя ему пальцем. И ее голоса Клим не услышал, в ушах стоял стоголосый стон пси-реки, рвущейся сквозь плотину мозга... Мелькнул в стороне Таланов, бежал навстречу Заремба - руки в карманах, Джума держал на руках плачущую Карой и отворачивал лицо, но все равно видно, что лицо у него измученное и несчастное. Что-то кричал Ромашин, сидя верхом на глыбе "черного человека", Майкл Лондон - наполовину тигр, наполовину человек - готовился к прыжку, и во все небо улыбался загадочно, с превосходством в глазах, Даниил Шаламов...

Очнулся Мальгин от наступившей звонкой тишины и ощущения безмерной пустоты в голове.

– Нейровегетативная стабилизация, - прошелестел чей-то бесплотный голос (Гиппократа? Пирогова?).
– Двигательный покой. Нарушений в программе нет. Мнемозапас девяносто девять.

– Как ты себя чувствуешь?
– сквозь толщу безразличия прорывался возглас Джумы.

Нормально, мысленно ответил Мальгин. Долго еще?

– Вскрыли половину.
– Это уже Заремба.
– Кое-что не удалось перенести чисто, отсюда болевые нейронаводки, анестезия справляется не сразу. Потерпишь?

– Можем остановить вообще, - предложил Джума.

– Нет, - отрезал Мальгин.
– Не останавливайтесь, что бы ни случилось. Дальше самого себя я не убегу, а с моими реакциями аппаратура справится, она даже шизофреников выдерживает.

В третий раз невидимый, но отчетливо слышимый водный поток хлынул сквозь мозг, растворяя в себе мысли, путая чувства, заполняя огромный объем головы пеной неизведанных эмоций и непереводимых на человеческий язык понятий... А затем Мальгин, оставаясь в сознании, с отчетливым всплеском нырнул в серый омут глухоты и полного отсутствия каких-либо чувств. Вереницей стали проплывать мимо (слева? справа? внизу? вверху?) бесплотные призраки невиданных прежде фигур, но определить их форму Клим не мог, просто не знал, что эти многомерные фигуры - не плод его воображения, а отраженные подсознанием информационные блоки и цепи.

Ощущение "погружения в омут" не пропадало, хирурга засасывало куда-то глубоко "вниз", в преисподнюю, ощущаемую, как вязкий колышущийся мрак. Что-то черное, огромное, без рук и ног, ворочалось там и открывало пасть, собираясь поглотить человека целиком. Однако ужаса Клим не чувствовал. Затопленный безразличием ко всему, в том числе и к себе, он просто ждал, чем все кончится.

Лишь однажды извне прорвались какие-то далекие раздражающие вопли, звонки, ужасный болезненный шум, и тут же все стихло. Кругом царили тишина и покой да наплывала, становясь гуще, серая вязкая жижа, сквозь которую просматривалось мрачное черное дно этого мира.

"Тону", - выплыла откуда-то вялая мысль, написанная белым дымом на сером фоне. Дым свернулся в струйку и растворился в мутной серости. Второе слово было уже полупрозрачным, Мальгин с трудом разобрал его: Купава... Третье было совсем прозрачным - не имя и не название предмета или явления, странное слово, ласковое, хрупкое... но удержать его в сознании Клим уже не смог...

И вдруг снова где-то далеко-далеко, на краю света, приоткрылась дверца в иной мир, раздались дивные, волшебные, чарующие звуки, потрясающе чистые и прекрасные, всколыхнувшие серую муть и вонзившиеся в сердце сладкой томящей болью...

Музыка, проговорил кто-то внутри Мальгина. Слово почему-то волновало и звало куда-то, сама музыка уже пропала, но ощущение неудобства осталось. Рядом кто-то стоял... и смотрел на него... кто-то знакомый и добрый... протягивал руки и звал, без голоса, а звал...

– Что?
– спросил Мальгин, не ощущая ни губ, ни языка.

И услышал наконец:

– Пора вставать, сынок.

Он открыл глаза.

Деревенская изба, белый потолок, русская печь с лежанкой, в углу иконка. Он лежит на кровати, маленький, в белой рубашонке, а над ним склонилось сморщенное, морщинки - лучиками, улыбающееся доброе лицо.

– Отямился, родимый? Вот и хорошо, пройдет онава [Слабость, утомление (древнерус.).], не рюмзай, побежишь к друзьям...

– Бабушка, - прошептал, давясь слезами, Мальгин.
– Я заболел, да?

Серая муть, глухой шум, чьи-то птичьи голоса:

– Пошел, пошел! Иван - активируй назион...

– Многовекторное сканирование!

– Корпус каллозум - ноль...

– Энцефалон - ноль...

– Церебрум - слабые импульсы, пульс нитевидный...

– Давление сорок на десять...

– Пошел, пошел, дальше - вегетативная симпатика, парасимпатика аппаратно, периферия - эгостеника...

Новый наплыв.

Он сидит на траве и ревет, рука по локоть красная, в сыпи. И голос над головой, певучий, ласковый:

– Острекался, баловень? Говорила - там крапива, а ты все сам норовишь проверить. Ну ладно, мы ее, лихоманку, сейчас полечим.

Удар, клубы пыли кругом, серое с желтым, и белые просверки, как сполохи далекой грозы, и те же птичьи голоса:

– Фибрилляция... сердечно-сосудистая заработала...

– Гипервентиляция!

– Стереотаксический контакт - зеленый ноль...

– Таламус, ретикулярная, восходящие - норма... легкие, почки, селезенка - пока аппаратно...

– Вылезет, парень сильный. Аристарх, убери отрицательные гармоники, он все время скатывается... гипофиз, апифиз, щитовидка норма...

Еще наплыв.

Пруд. Мелкий дождь. Сыро, холодно, тоскливо... И голос сзади:

– Вот он где, тохтуй [Тохтуй - баран, у которого только что появились рога.] наш привередливый. Что квелый такой? Ну, поссорились, а прав ли был? А если и прав, мужчина ты или михлюй [Михлюй - зевака, разиня.] ушастый? Досыть хмуриться, прошла падорога - пройдет и назола [Падорога - непогода, назола - печаль, тоска (древнерус.).]...

Боль!

Тягучая, дергающая, саднящая боль... в голове, в животе, в сердце, во всем теле... И глухой шум, и грохот скатывающихся в бездну камней, и он - висящий над бездной. Откуда-то из мглы протянулись вдруг сильные руки, поддержали, отнесли от пропасти, уложили на траву...

– Оклемался!
– Голос громкий, радостный и знакомый.

– Джума!
– заикаясь, выговорил Мальгин.
– Я жив?

– Порядок!
– ответили ему со смехом.

"Что случилось?" - хотел он спросить, но не успел: наступила темнота.