Чтение онлайн

"…Но самые большие хлопоты доставляет властям моя переписка. Ее перлюстрируют, читают, фотографируют, обдумывая, какое письмо доставить, какое нет. Заграничная моя переписка перекрыта наглухо. Так, из 11 писем, посланных мне в 1975 году из Рима, — я получила одно. Из четырех писем, посланных мне из Иерусалима, — ни одного. Письма моих соотечественников тоже получаю с отбором.

Вмешательство производится открыто и грубо. 17 октября 1975 года моя дочь Елена получила два письма: судя по штемпелю на конверте и знакомому почерку, одно от нашего старого ленинградского друга, второе — тоже судя по штемпелю и почерку, от приятельницы с Кавказа. Вскрыв кавказский конверт, она, к своему удивлению, вынула оттуда письмо нашего ленинградского друга, вскрыв ленинградский (:это уже при официальных свидетелях) — извлекла письмо от кавказской приятельницы. Прокуратура, куда она обратилась с жалобой о нарушении закона, гарантирующего гражданам тайну переписки, передала дело следователю, следователь вызвал мою дочь и посоветовал ей поменьше интересоваться законами. Письма вернул, даже не потрудившись исправить ошибку перлюстрато-ра".

Забавный случай, не правда ли? И разве не говорит он о перегруженности бедных тайных цензоров? В "мое" время, помнится, таких казусов не случалось.

Все приведенные выше цитаты, взятые из книг весьма авторитетных людей, обойдены молчанием представителями советских властей, никто даже не попытался их опровергнуть. А ведь коммунисты-ленинцы ой как любят опровергать клевету!

Демагогическими, лицемерными до тошноты являются приведенные ниже заверения советских официальных лиц относительно отсутствия в СССР тайной письменной цензуры. Об этом пишет Рой Александрович Медведев в своей книге "О социалистической демократии" (стр. 263):

"…Некоторые из официальных лиц в беседе с автором настоящей книги решительно отрицали наличие у нас в стране какой-либо почтовой цензуры. Все утверждения о существовании такой цензуры решительно отвергались как клевета…"

И действительно, за все годы существования советской власти ни в одном печатном издании не промелькнуло даже намека о негласной проверке писем. Когда заходит речь о цензуре в СССР, ответственные чиновники высоких советских учреждений немедленно ссылаются на конституцию страны, словно не знают, что с этой филькиной грамотой никто не считается.

С чего бы это вдруг талантливый советский бард Владимир Высоцкий запел:

У кого-то возникает вопрос — кто именно тот "чужой"?

А если все сказанное сомнений не вызывает, то скажите мне, что же изменилось в СССР с того памятного дня 1953-го года, когда "меня ушли" из МГБ?

По учебникам уголовного права и уголовного процесса, которые изучались и изучаются в советских юридических вузах, для того чтобы осудить человека, требуется состав преступления, то есть доказательства вины, показания свидетелей, заключения экспертов и т. д. Советские органы государственной безопасности в своей деятельности руководствовались совершенно другими принципами. Крамолу искали не столько в действиях, сколько в умонастроениях людей. Преступной считалась сама мысль, не совпадающая с линией партии, даже если линия была преступной. Но поскольку по советским законам за мысль судить не дозволялось, изымаемая нами переписка, наши "меморандумы" и спецсообщения никогда не фигурировали ни на предварительном следствии, ни в судах и приговорах. О них вообще не вспоминали, на них запрещалось опираться как на доказательства, хотя они-то и являлись основным доказательством преступления и прямым, непосредственным поводом для ареста. Частные письма людей, высокопарно утверждали законники, не являются формальным материалом для судебного преследования. МГБ — КГБ не имеет права оперировать на суде подобными письмами, приводить их в качестве доказательства своего обвинения, так как это обвинительный материал, добытый негласным путем, отчего ни в коем случае его нельзя обнародовать. Об этих письмах вообще не следует вспоминать. Однако, основываясь на них, оперативные работники комитета госбезопасности в любое время дня и ночи могли бросить человека за решетку — просто как подозреваемого, социально опасного, "не нашего", а потом уж искать формальные доказательства его вины. Подходящую статью всегда можно было подыскать, чтобы предать его суду и добиться "справедливого" приговора.

Обнаружение формальных доказательств "вины" любого неугодного не представляло ни малейших трудностей для многоопытных сотрудников МГБ. Имелись статьи, которые годились буквально на все случаи жизни, по которым "виновных" можно было судить открытым судом, не опасаясь обвинений в незаконных действиях. Имелась, например, специальная статья, карающая за невоздержанность на язык, то есть за антисоветские высказывания, за анекдоты, другая статья предусматривала суровое наказание "социально опасных элементов" и т. д. В общем, советская власть предусмотрела буквально все, чтобы обезопасить себя от миллионов "врагов". Разумеется, никакой законности при рассмотрении дел не соблюдалось. Правовые критерии никого не интересовали. Суд обязан был руководствоваться лишь "классовыми интересами" и "революционным правосознанием" даже при полной несостоятельности обвинения.

Говоря о вопросах нарушений законности в СССР, создается впечатление, что коммунистическая партия Советского Союза сознательно скрывает от народа правду. После ХХ съезда она правонарушения уже не отрицает, но почему-то всегда связывает их появление с именем Сталина и обвиняет его в создании условий для многочисленных нарушений. Это не соответствует действительности. С самого начала существования советской власти ЧК не только нарушала, но вообще не признавала законности. Уже в первый день создания ЧК ее первый председатель Феликс Дзержинский в докладе на заседании Совнаркома сказал совсем недвусмысленно: "Не думайте, что я ищу форм революционной юстиции, юстиция нам не к лицу. У нас не должно быть долгих разговоров. И я требую одного — "организации революционной расправы". Для этого и были созданы "военнореволюционные трибуналы", "карательные отряды", "чрезвычайные штабы", которые привели в ужас всю страну.

Ленин в феврале 1922 года писал наркому юстиции Курскому, что следует руководствоваться "нашим революционным правосознанием". А что такое "наше революционное правосознание"? Все, что угодно, только не законность, не правопорядок. Так что все попытки обелить Ленина, показать его человеком гуманным — бесполезны. Он является отцом всего того, что впоследствии до абсурда развил Сталин.

Нас, цензоров, не должна была интересовать судьба людей, брошенных в тюрьму по нашим доносам. Машина тайно перемалывала им кости, а мы, по существу, главные виновники их беды, доносчики и сексоты, продолжали спокойно ходить на работу, тщательно мыть (умывать?) руки, чтобы на проверяемых письмах не оставалось следов нашей честной, столь нужной партии и государству работы; класть затем по 200–250 писем по левую сторону от себя и приступать к своей внешне совершенно невинной канцелярской деятельности.

По декларациям коммунистов, "самым ценным капиталом" для них является человек. А вот нам, коммунистам-цензорам, не полагалось интересоваться жизнью, судьбой людей, репрессированных на основании наших доносов. Впрочем, о них мы узнавали из специальных справок, присылаемых оперативными отделами областного управления МГБ. Ежеквартально эти отделы направляли в отделение "ПК" справки с перечислением количества людей — арестованных, осужденных, подвергнутых "оперативной разработке" на основании наших "меморандумов". Все это — без упоминания фамилий, одни лишь голые цифры, так сказать — справка о действенности нашей работы, о выполнении или перевыполнении заданий, если говорить языком производственников. Нам, однако, нетрудно было догадаться, о ком идет речь, чьи фамилии скрыты за сухими, молчаливыми цифрами. Ведь мы писали "меморандумы", и знали на кого писали, а кроме того, фамилии людей, попавших в чекистскую мясорубку, в наших "списках" никогда больше не появлялись, и письма от них переставали поступать.

Раз запрещено, значит, запрещено. Мы и не интересовались судьбами исчезнувших. Такое занятие, как всякому ясно, было бесполезным и опасным. Но вряд ли был цензор, который хотя бы на миг не призадумался, не пропустил бы через сито совести своей такую примерно мыслишку: "Люди исчезают только потому, что осмеливаются подвергать сомнению действия партийных или советских чиновников, отчего считаются опасными для советской власти". От таких мыслей, однако, не то что до каких-либо действий, даже до "оргвыводов" было еще очень далеко.

Главным направлением в работе МГБ считалась контрразведка, борьба с вражеской агентурой внутри страны. Так значилось в теории, в уставах, положениях, инструкциях, так утверждалось в печати, в кинофильмах. Конечно, отчасти они этим занимались, но на самом деле славные "рыцари революции" прежде и прежде всего преследовали невинных людей. Подтверждением сказанного может служить работа нашего отделения "ПК", всего отдела "В". То был один из самых громоздких отделов нашего управления, но он вообще не занимался разведывательной или контрразведывательной деятельностью. За семь лет моей работы в этом отделе не было обнаружено ни одного письма с тайнописью, кодами, шифрами, симпатическими чернилами или ультрафиолетовыми лучами. Не встречалось и писем с наколотыми буквами, которые можно обнаружить при помощи лупы. Не было даже самых примитивных писем, написанных молоком, какие в свое время Ленин в тюрьме писал на промокашке… При современном уровне развития науки и техники смешно даже подумать об использовании письменной переписки в шпионских целях. Значит, не за шпионами охотились наши оперативники, а вместе с ними и мы. Тайная советская цензура занималась слежкой за мыслями и чувствами своих сограждан. Выражаясь на нелепом жаргоне чекистов, даже мысли людей должны быть "оцензурированы". Исходя из такой прозрачной установки, отделение "ПК" способствовало оперативным работникам в выявлении инакомыслящих. Мы действовали в русле основополагающей установки социалистического реализма: репрессиями, конфискацией писем, всеми возможными иными мерами старались заставить упрямых, непонятливых советских граждан согласовывать свои высказывания в частных письмах с политикой партии, то есть отражать действительность не такой, какая она есть на самом деле, а такой, какой она предстает в фантастических снах оторвавшихся от земли большевиков-ленинцев.

То было время тотального террора. Народы Советского Союза трепетали при одном упоминании грозной фирмы МГБ. Никто не мог быть уверенным в завтрашнем дне. Каждому общественному строю присущи недостатки. Так вот, даже ужасы рабовладельчества бледнеют в сравнении с произволом, насилием, издевательствами, чинимыми чекистами в "стране победившего социализма". В этом царстве тьмы невозможно было найти хотя бы слабого лучика света. Мысли следовало прятать так глубоко, чтобы никто о них не догадался, чувства подавлять без пощады, что же касается действий, то они должны были ежедневно, ежечасно подтверждать твою готовность служить партии, отдать жизнь ради торжества ее справедливого дела. Я пользуюсь словечками из лексикона разнузданной советской пропаганды — это для того, чтобы читатель глубже проникся атмосферой, отравленными парами которой годами, десятилетиями дышет простой советской человек. Чекисты руководствовались одним лишь волчьим законом в своей деятельности: "Был бы человек, а дело найдется".